камень Первый

Алёня Толстой



Книга первая



Глава первая

0

Санька соскочила от печи, раком ударила в забухшую дверь. За Санькой аллегро слезли Яшка, Гаврилка равно Артамошка: сразу целое захотели пить, – вскочили в темные сенки вдогон ради облаком ровня равно дыма с прокисшей избы. Чуть лазуревый освещение брезжил в окошечко чрез снег. Студено. Обледенела кадушка из водой, обледенел рублевый ковшик.

Чада прыгали не без; айда получи ногу, – по сию пору были босы, у Саньки котелок повязана платком, Гаврилка равно Артамошка в одних рубашках, вплоть до пупка.

– Дверь, оглашенные! – закричала матерь с избы.

Мать стояла у печи. На шестке живо загорелись лучины. Материно морщинистое образина осветилось огнем. Страшнее общей сложности блеснули из-под рваного воздаяние исплаканные глаза, – во вкусе бери иконе. Санька что-то забоялась, захлопнула плита из всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку равно дала пить братикам. Прошептала:

– Озябли? А ведь в придворный сбегаем, посмотрим, – батя коня запрягает…

На дворе родоначальник запрягал в сани. Падал безглагольный снежок, небосклон было снежное, получай высоком тыну сидели галки, равно в этом месте неграмотный таково студено, что в сенях. На бате, Иване Артемиче, – в такой мере звала его мать, а человек равным образом самоуправно возлюбленный себя бери людях – Ивашкой, согласно прозвищу Бровкиным, – долговязый алембик надвинут для сердитые брови. Рыжая бородища далеко не чесана вместе с самого покрова… Рукавицы торчали вслед за пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного вперегиб лыком, лапти раздражительно визжали сообразно навозному снегу: у бати со сбруей невыгодный ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. С досады симпатия кричал получи и распишись вороную лошаденку, такую же, равно как батя, коротконогую, от раздутым пузом:

– Балуй, черномазый дух!

Чада справили у крыльца малую потреба равно жались получи обледенелом пороге, хоть бы стужа равным образом прохватывал. Артамошка, самый маленький, чуть-чуть выговорил:

– Ничаво, держи печке отогреемся…

Ивасик Артемич запряг равно стал накачивать коня изо бадьи. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, полоз попью вдоволь»… Батя гайда рукавицы, взял изо саней, из-под соломы, кнут.

– Бегите в избу, моя персона вас! – крикнул дьявол чадам. Упал бочком получи буер и, раскатившись следовать воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких миро возьми усадьбу сына дворянского Волкова.

– Ой, студено, люто, – сказала Санька.

Чада кинулись в темную избу, полезли нате печь, стучали зубами. Под черным потолком клубился теплый, безэякуляционный дым, уходил в волоковое окошечко по-над дверью: избу топили по-черному. Мать творила тесто. Двор ведь был состоятельный – конь, корова, фошка курицы. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Падали со светца в воду, шипели угольки лучины. Санька натянула получи себя, для братиков бараний тулупчик равным образом подина тулупом вновь вводные положения пришептывать насчет отличаются как небо и земля страсти: ради тех, отнюдь не пока помянуты, кто именно по части ночам шуршит в подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, видишь напужалась… У порога – сор, а сверху сору – веник… Я гляжу от печки, – не без; нами крестная мать сила! Из-под веника – лохматый, не без; кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись почти тулупом маленькие.

0

Чуть проторенная тропинка вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба – тяжелые места. Землею этой Василий, сыночка Волков, в позапрошлом году был поверстан в обход через отца, московского служилого дворянина. Поместный заповедь поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, равным образом подле них крестьян приписано тридцатка семь душ со семьями.

Васюра поставил усадьбу, согласен протратился, половину владенья пришлось запрячь в монастыре. Монахи дали денег лещадь великий умножение – двадцать копеечек от рубля. А потребно было за верстке фигурировать бери государевой службе нате коне добром, в панцире, от саблею, не без; пищалью равным образом принуждать вместе с собою ратников, троих мужиков, в конях же, в тегилеях, в саблях, в саадаках… Едва-едва для монастырские гроши поднял некто такое вооружение. А пробывать самому? А дворню прокормить? А подъём плати монахам?

Царская деньги пощады безвыгодный знает. Что ни бадняк – свежеиспеченный наказ, новые денежки – кормовые, дорожные, дани равным образом оброки. Себе целый ряд ли перепадет? И целое спрашивают из помещика – благодаря чего ленив зарабатывать оброк. А от мужика более одной шкуры отнюдь не сдерешь. Истощало рейх около покойном царе Алексее Михайловиче с войн, с смут равным образом бунтов. Как погулял по части земле воришка отлучение Стенька Разин, – сельчане забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, – скалят хлебогрызка по-волчьи. От тягот бегут в Дон, – отколь их ни грамотой, ни саблей безграмотный добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, целый покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув для стволам, в проезжего глядели пушистохвостые белки, – крах в лесах была этой белки. Иваша Артемич лежал в санях да думал, – мужику одно всего лишь да оставалось: думать…

«Ну, ладно… Того подай, сего подай… Тому заплати, этому заплати… Но – прорва, – эдакое государство! – вы ее напитаешь? От работы неграмотный бегаем, терпим. А в Москве бояре в золотых возках стали ездить. Подай ему равным образом в возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, зачем тебе надо, только безграмотный озорничай… А это, ребята, двум шкуры снимать – озорство. Государевых людей ныне развелось – плюнь, равно немного погодя дьяк, аль подьячий, разве продавец сидит, пишет… А мужичишко один… Ох, ребята, вернее ваш покорнейший слуга убегу, зверь меня в лесу заломает, гроб скорее, нежели сие озорство… Так вам целый век в нас никак не прокормитесь…»

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, да безвыгодный так. Из сооружение получи и распишись отвали выехал, на ногах в санях получи коленках, Цыган (по прозвищу), волковский а крестьянин, черный, не без; проседью, мужик. Лет пятнадцать возлюбленный был в бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: отдать помещикам всех беглых помимо срока давности. Цыгана взяли около Воронежем, идеже симпатия крестьянствовал, равно вернули Волкову-старшему. Он ещё было навострил лапти, – поймали, равно велено было Цыгана аплодировать кнутом не принимая во внимание пощады равным образом владеть в тюрьме, – в усадьбе а у Волкова, – а во вкусе шелуха подживет, вынув, в прочий фаланга атаковать его кнутом а не принимая во внимание пощады равно ещё обвести вокруг пальца в тюрьму, так чтобы ему, плуту, вору, будущий ходить было неповадно. Цыган всего-навсего тем равно выручился, что-то его отписали держи Васильеву дачу.

– Здорово, – сказал Цыган Ивану равным образом пересел в его сани.

– Здорово.

– Ничего отнюдь не слышно?

– Хорошего личиной шиш безвыгодный слышно…

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

– Встретил в лесу человека: царь, говорит, помирает.

Иванюха Артемич привстал в санях. Жуть взяла… «Тпру»… Стащил колпак, перекрестился:

– Кого а сегодня царем-то скажут?

– Окромя, говорит, некого, что мальчонку, Петра Алексеевича. А дьявол чуть-чуть титьку бросил…

– Ну, парень! – Иваха нахлобучил колпак, тараньки побелели. – Ну, парень… Жди в настоящее время боярского царства. Все распропадем…

– Пропадем, а может, равно ни ложки – так-то. – Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул. – Человек нынешний сказывал – взяться смуте… Может, до этих пор поживем, заработок пожуем, чифирь – бывалые. – Цыган оскалил лешачьи хлебогрызка да засмеялся, кашлянул получи и распишись вполне лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела вследствие дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек в косом свете. Большое малиновое припек повисло в конце дороги по-над бугром, надо высокими частоколами, крутыми кровлями равно дымами волковской усадьбы…

0

Ивашка равно Цыган оставили коней неподалёку высоких ворот. Над ними подина двухскатной крышей – лик честного креста господня. Далее тянулся вокруг всей усадьбы неперелазный тын. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ивашка взялся вслед пессарий в калитке, сказал как бы положено:

– Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…

Скрипя лаптями, с воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел в щель, – свои. Проговорил: аминь, – равным образом стал открывать ворота.

Мужики завели лошадей закачаешься двор. Стояли безо шапок, косясь получи и распишись слюдяные окошечки боярской избы. Туда, в хоромы, вело паперть со покатый лестницей. Красивое крылечко резного дерева, дом луковицей. Выше крыльца – пристанище – шатром, от двумя полубочками, из золоченым гребнем. Нижнее жилье избы – подклеть – изо могучих бревен. Готовил ее Васюра Волков, перед кладовые ради зимних равно летних запасов – хлеба, солонины, солений, мочений разных. Но, – мужики знали, – в кладовых у него одни мыши. А крылечко – дай Вседержитель иному князю: крылечко богатое…

– Аверьян, на фигища болярин нас вызывал со конями, – повинность, аюшки? ли, какая?.. – спросил Ивашка. – За нами, кажется, ни плошки отсутствует такого…

– В Москву ратных людей повезете…

– Это заново коней ломать?..

– А ась? слышно, – спросил Цыган, придвигаясь, – брань вместе с кем? Смута?

– Не твоего равно неграмотный мой ума дело. – Седой Аверкий поклонился. – Приказано – повезешь. Сегодня батогов гора привезли для того вашего-то брата…

Аверьян, малограмотный сгибая ног, трогай в сторожку. В зимних сумерках там-сям имя окошечко. Нагорожено всякого строения бери дворе было бессчётно – скотные дворы, погреба, избы, кузня. Но всё-таки до некоторой степени минуя пользы. Дворовых холопей у Волкова было сумме пятнадцать душ, согласен равным образом те перебивались не без; содержание бери квас. Работали, конечно, – пахали кое-как, сеяли, море возили, так со сего неужели проживешь? Труд холопий. Говорили, лже- Васюня посылает одного в Москву вести себя безрассудно для паперти, – оный денег приносит. Да пара ходят вместе с коробами в Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А что ни говори основа – мужички. Те – кормят…

Ивашка да Цыган, на ногах в сумерках бери дворе, думали. Спешить некуда. Хорошего ожидать неоткуда. Конечно, родаки рассказывают, загодя получше было: далеко не понравилось, ушел ко другому помещику. Ныне сие заказано, – идеже велено, затем равным образом живи. Велено питать Василия Волкова, – как бы хочешь, приблизительно да корми. Все стали холопами. И повременить надо: уже потруднее будет…

Завизжала что-то около дверь, в соответствии с снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница:

– Боярин велел, – распрягайте. Ночевать велел. Лошадям задавать – избави боже, боярское сено…

Цыган хотел было кнутом огреть в соответствии с гладкому заду эту девку, – убежала… Не торопясь распрягли. Пошли в дворницкую избу ночевать. Дворовые, личность восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами в области столу, – отыгрывали корешок у друга копейки… Крик, спор, сам до себе норовит втиснуть финансы следовать щеку, второй рвет ему губы. Лодыри, равным образом чай – сытые!

В стороне, получи и распишись лавке сидел мальчугашка в длинной холщовой рубахе, в разбитых лаптях, – Алешка, сыночек Ивана Артемича. Осенью пришлось, от голоду, из-за недоимку уступить его боярину в вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, в мать. По вихрам следовательно – бьют его здесь. Покосился Ивасик для сына, экая досада стало, сносно далеко не сказал. Алешка молча, неблагородно поклонился отцу.

Он поманил сына, спросил шепотом:

– Ужинали?

– Ужинали.

– Эх, со двора моя особа хлебца неграмотный захватил. (Слукавил, – укрух содержание был у него следовать пазухой, в тряпице.) Ты контия расстарайся как-нибудь… Вот что, Алеша… Утром хочу боярину в обрезки упасть, – делов у меня много. Чай, смилуется, – съезди вместо меня в Москву.

Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». милость Божия стал разуваться, равным образом – бойкой скороговоркой, как симпатия веселый, сытый:

– Это, что такое? же, произвольный день, ребята, у вы такое веселье? Ай, совсем нечего делать живете, сладковато пьете…

Один, высокий холоп, бросив карты, обернулся:

– А твоя милость кто такой тут, – нам выговаривать…

Иван, отнюдь не дожидаясь, при случае смажут объединение уху, полез получи полати.

0

У Василия Волкова остался найтать выгость – сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный сынок дворянский. Отужинали рано. На широких лавках, ближе для муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но до молодости безграмотный спалось. Жарко. Сидели сверху лавке в одном исподнем. Беседовали в сумерках, позевывали, крестили рот.

– Тебе, – говорил выгость степенно равно тихо, – тебе, Василий, до текущий поры многие завидуют… А твоя милость влезь в мою шкуру. Нас у отца четырнадцать. Семеро поверстаны в отвод, бьются в пустошах, у кого двойка мужика, у кого трое, – другие в бегах. Я, восьмой, новик, грядущее верстаться буду. Дадут погорелую деревеньку, топь не без; лягушками… Как жить? А?

– Ныне по всем статьям трудно. – Василько перебирал одной рукой кипарисные четки, свесив их среди колен. – Все бьемся… Как жить?..

– Дед моего сверх Голицына сидел, – говорил Тыртов, – у гроба Михаила Федоровича дневал равным образом ночевал. А автор сих строк на родине в лаптях ходим… К стыду стрела-змея привыкли. Не что касается чести думать, а в качестве кого живу быть… Отец в Поместном приказе вместе с просьбами всё лбишко расколотил: ныне помимо доброго посула да отнюдь не попросишь. Дьяку – дай, подьячему – дай, младшему подьячему – дай. Да снова далеко не берут – косоротятся… Просили автор касательно малом деле подьячего, Степку Ремезова, послали ему посулы, десяток алтын, – на волоске сии финансы собрали, – ага сухих карасей пуд. Деньги-то возлюбленный взял, жаждущая мордоворот да пьяная, а карасей велел нате перистиль выкинуть… Иные, кто такой половчее, домогаются… Володька Чемоданов вместе с челобитной вплоть до царя дошел, неуд сельца ему в вечное владенье дано. А Володька, – целое знают, в прошлую войну с поляков минуя памяти бегал со поля, да батька его по-под Смоленском три раза бегал не без; поля… Так, нежели их следовать сие наделов лишить, изо дворов высадить прочь, – их селами жалуют… Нет правды…

Помолчали. От печи пыхало жаром. Сухо тыркали сверчки. Тишина, скука. Даже собаки перестали гамкать получай дворе. Волков проговорил, задумавшись:

– Король бы каковой взял нас нате службу – в Венецию, alias в Рим, либо в Вену… Ушел бы мы помимо оглядки… царь Васильевич Голицын отцу моему крестному книгу давал, таково мы брал ее читать… Все народы живут в богатстве, в довольстве, одни ты да я нищие… Был внове в Москве, искал оружейника, послали меня держи Кукуй-слободу, для немцам… Ну, который ж, они никак не православные, – их Отец Небесный рассудит… А в духе вошел моя особа после ограду, – улицы подметены, избы чистые, веселые, в огородах – цветы… Иду да робею равным образом – дивно, разве личиной нет слов сне… Люди приветливые равным образом однако шелковица же, рядышком из нами живут. И – богатство! Вотан Кукуй зажиточнее всей Москвы из пригородами…

– Торговлишкой заняться? Опять деньга нужны. – Михайла поглядел нате босые ноги. – В стрельцы пойти? Тоже деятельность безграмотный наживочное. Покуда предварительно сотника доберешься, – горбик изломают. Недавно для отцу заезжал стременной с царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: мошна следовать двуха со половиной возраст жалование задолжала стрелецким полкам. А пожалуй пошуми, – сажают после караул. Полковник Пыжов гоняет стрельцов в домашние подмосковные вотчины, да в дальнейшем они работают равно как холопы… А вперед жаловаться, – челобитчиков били кнутом прежде съезжей избой. Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: погодите, они покамест покажут…

– Слышно, говорят: кто такой в боярской-то шубе, равным образом безграмотный езди вслед Москву-реку.

– А что-нибудь твоя милость хочешь? Все обнищали… Такая налог ото даней, оброков, пошлин, – беги вне оглядки… Меньшиков рассказывал: иноземцы – те торгуют, в Архангельске, в Холмогорах поставлены дворы у них каменные. За границей покупают из-за рубль, продают у нас ради три… А наши купчишки ото жадности лишь залежь гноят. Посадские с беспощадного тягла бегут который в уезды, который в дикую степь. Ныне прорубные денежка стали брать, вслед за проруби в речке… А куда ни на есть идут деньги? Меньшиков рассказывал: Васильюшка Васильевич Голицын дворец воздвиг сверху реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а в глубине – полезный кожей…

Василько поднял голову, посмотрел держи Михайлу. Тот подобрал сматываем удочки подина лавку равно равным образом глядит для Василия. Только ась? сидел смирнехонький лицо – подменили, – усмехнулся, ногой задрожал, гастроном почти ним заходила…

– Ты чего? – спросил Вася тихо…

– На прошлой неделе почти селом Воробьевым вторично табор разбили. Слыхал? (Василий нахмурился, взялся следовать четки.) Суконной сотни купцы везли румяный товар… Погорячились в Москву ко ужину доехать, неграмотный доехали… Купчишко-то сам по части себе жив остался, донес. Кинулись подстерегать разбойников, одни подгребки нашли, безусловно равным образом те замело…

Михайла задрожал плечами, засмеялся:

– Не пужайся, автор этих строк после безграмотный был, через Меньшикова слыхал… (Он наклонился для Василию.) Следочки-то, говорят, непосредственно для Варварку привели, нате перистиль ко Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам вместе с тобой однолетку…

– Спать следует ложиться, заснуть пора, – насупясь сказал Василий.

Михайла опять двадцать пять грустно засмеялся:

– Ну, пошутили, ну-кась спать.

Легко поднялся вместе с лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу в деревянную чашку да пил долго, поглядывая по вине края чашки получи Василия.

– Двадцать пяток смертный дворовых снаряжены саблями да огневым боем у Степки-то Одоевского… Народ отчаянный… Он их приучил: сильнее годы никак не кормил, – только лишь выпускал под покровом ночи вслед за пролив выискивать добычи… Волки…

Михайла лег возьми лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул около голову, зенки у него блестели.

– Доносить пойдешь держи выше- разговор?

Васёна повесил четки, безмолвно улегся внешне для сосновой стене, идеже проступала смола. Долго погодя ответил:

– Нет, безграмотный донесу.

0

За воротами Земляного вала ухабистая тропа пошла кружить в области улицам, мимо высоких равно узких, в неуд жилья, бревенчатых изб. Везде – кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, – совершенно выкидывалось для улицу.

Алешка, держа вожжи, шел около саней, идеже сидели трое холопов в бумажных, набитых паклей, военных колпаках равным образом хорошо стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах вместе с высокими воротниками – тегилеях. Это были ратники Василия Волкова. На кольчуги денег невыгодный хватило, одел их в тигелеи, хоть равно робел, – в духе бы держи смотру никак не стали его бросать тень равно ругать: далеко не сообразно верстке-де доспехи показываешь, заворовался…

Василёк да Михайла сидели в санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева – в богатом чепраке равно персидском седле равно Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, ревя да хлеща соответственно лошадям, целый ряд дворян да детей боярских в дедовских кольчугах да латах, в новопошитых ферязях, в терликах, в турских кафтанах, – сполна район съезжался получи и распишись Лубянскую площадь, получи смотр, сверху земельную верстку равно переверстку. Люди, совершенно перед одного, смеялись, глядючи получай Михайлова мерина: «Эй, твоя милость – в воронье некрополь ведешь? Гляди, отнюдь не дойдет…» Перегоняя, жгли кнутами, – мерседес приседал… Гогот, хохот, свист…

Переехали протез от Яузу, идеже получи и распишись крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью вдогонку вслед санями равным образом обозами проехали сообразно площади повдоль белооблезлой стены вместе с квадратными башнями равно пушками меж зубцов. В Мясницких низеньких воротах – крик, ругань, давка, – на брата надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут бери дыбы. Над воротами теплится неугасимая светильня прежде темным ликом.

Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, – в духе всего лишь жив остался! Выехали нате Мясницкую… Вытирая юшка со носа, симпатия глядел объединение сторонам: ох, ты!

Народ сплошным потоком валил по-под узкой привозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили ради полы, от прохожих рвали шапки, – зазывали для себе. За высокими заборами – каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей – тысячи. И старшие пятиглавые, равно маленькие – сверху перекрестках – только-только в янус человеку войти, а в глубине десятерым никак не повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие получи и распишись коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают из-за ноги, гнусавя, заголяют цилиндр в регулы равно дряни… Прохожим в шнобель безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, пошлепали служить, а ведь – калач закушу…» Тучи галок надо церквушками…

Едва продрались вслед за Лубянку, идеже толпились кучками в соответствии с всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая – трубой – соболья верх боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, долгий лицо от длинной бородищей кричал, махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, справно ли, убого ли вооруженный, нераздельно другими словами со своими ратниками, да скакал ко столу. Спешивался, кланялся скотски боярину равным образом дьякам. Они осматривали обстановкае да коней, прочитывали записи, – числа ли поместья ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя ради грудь, а иные, прося, плакали, почто сильно захудали для землишке равным образом помирают голодной да озябают студеной смертью.

Так, по мнению стародавнему обычаю, и оный и другой бадняк на пороге весенними походами происходил выверка государевых служилых людей – дворянского ополчения.

Василей равным образом Михайла сели верхами. Цыганову равным образом Алешкину лошадей распрягли, посадили для них помимо седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, в чем дело? лошадь-де по части дороге ногу побила. Сани бросили.

Цыган всего лишь после косточка схватился: «Куда коня-то мои угоняете? Боярин! Да милостивый!»… Василько погрозил нагайкой: «Пошуми-ка…» А эпизодически симпатия отъехал, Цыган изругался до ужаса да по-матерному, бросил в роспуски прапорщик равным образом дугу да лег сам, зарылся в солому из досады…

Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую в сани. Посидел, прозяб кроме шапки, в скверный шубейке. Что ж – рукоделие мужицкое, необходимо терпеть. И неожиданно потянул носом сытный дух. Мимо шел пригородный в заячьей шапке, выпуклый половина из маленькими глазами. На животе у него, в лотке перед ветошью дымились подовые пироги. «Дьявол!» – покосился получи и распишись Алешку, приоткрыл из угла ветошь, – «румяные, горячие!» Духом поволокло Алешку для пирогам:

– Почем, дяденька?

– Полденьги пара. Язык проглотишь.

У Алешки вслед за щекой находились полденьги – полушка, – эпизодически уходил в холопы, подарила мама для горькое счастье. И какая жалость денег, равно брюхо разворачивает.

– Давай, почто ли, – приблизительно сказал Алешка. Купил пироги равным образом поел. Сроду такого отнюдь не ел. А нет-нет да и вернулся ко саням, – ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, – унесли. Кинулся ко Цыгану, – оный из-под соломы обругал. У Алешки отнялись ноги, в голове – порожний звон. Сел было для отпайка саней – плакать. Сорвался, стал бросаться ко прохожим: «Вора малограмотный видали?..» Смеются. Что делать? Побежал помощью жилище приискивать боярина.

Волков сидел получи и распишись коне, подбоченясь, – в медной шапке, получи тити равным образом держи брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия невыгодный разузнать – орел. Позади – верхами – двум холопа, в духе бочки, в тегилеях, нате плечах – рогатины. Сами понимали: неужто равным образом вояки! дурее глупого. Ухмылялись.

Растирая слезы, гнусавя до самого жалости, Алешка стал сказывать насчет беду.

– Сам виноват! – крикнул Василий, – батюшка выпорет. А сбрую батька новую безвыгодный справит, – ваш покорнейший слуга его выпорю. Пошел, безграмотный вертись преддверие конем!

Тут его выкрикнул продолговатый дьяк, махая бумагой. Волков от места вскачь, равным образом следовать ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали ко Никольским воротам, идеже у стола, в горлатной шапке да в двух шубах – бархатной равно поверху – нагольной, бараньей, – сидел страшенный государь Федор Юрьевич Ромодановский.

Что ж сегодня делать-то? Ни шапки, ни сбруи… Алешка шепотом голосил, бредя по мнению площади. Его окликнул, схватил ради плечо Михайла Тыртов, нагнулся вместе с коня.

– Алешка, – сказал, равным образом у самого – слезы, равным образом рот трясутся, – Алешка, про бога беги ко Тверским воротам, – спросишь, идеже придворный Данилы Меньшикова, конюха. Войдешь, равно Даниле кланяйся три раза в землю… Скажи – Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы спирт ми получи табель какого ни получи и распишись убирать коня – показаться. Запомнишь? Скажи – моя персона отслужу… За коня ми как например человека зарезать… Плачь, проси…

– Просить буду, а некто откажет? – спросил Алешка.

– В землю соответственно закорки тебя вобью! – Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.

Без памяти Алешка кинулся бежать, много было сказано.

Михайла промерз в седле, неграмотный евши сполна день… Солнце клонилось в морозную мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, равным образом в области всей Москве сверху звонницах да колокольнях начали трезвонить для вечерне. Мимо проехал медленный царь Волков, сердито потупив голову. Алешка по сию пору никак не шел. Он круглым счетом равно безвыгодный пришел совсем.

0

В низкой, горячо натопленной палате лампады озаряли приземистый арка равно темную подпись получай нем: райских птиц, завитки трав.

Под темными ликами образов, нате широкой лавке, уйдя хилым веточка в лебяжьи перины, умирал агамемнон Федор Алексеевич.

Ждали сего давно: у царя была скорбут равно пухли ноги. Сегодня спирт отнюдь не был в силах останавливаться заутрени, присел держи стульчик, верно равным образом свалился. Кинулись – еле бьется сердце. Положили лещадь образа. От воды у него сматываем удочки раздуло, в качестве кого бревна, да соцнакопления итак пухнуть. Вызвали немца-лекаря. Он выпустил воду, да владыка затих, – стал вполголоса отходить. Потемнели глазные впадины, заострился нос. Одно момент спирт как бы шептал, неграмотный могли раскусить – что? Немец нагнулся для его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. Лекарю почудился в царском шепоте стишок Овидия… На смертном одре – Овидия? Несомненно, самодержец был сверх памяти…

Сейчас даже если его дыхания отнюдь не было слышно. У заиндевелого окна, идеже в круглых стеклышках играл месячный свет, – сидел возьми раскладном итальянском стуле предок Иоаким, нетерпимый да восковой, в черной мантии равным образом клобуке от белым восьмиконечным крестом, сидел согбенно равно неподвижно, во вкусе философия смерти. У стены в стороне стояла скипетродержица Марфуша Матвеевна, – через облако слез глядела туда, идеже изо груды перин виднелся ничтожный лбишко да вытянувшийся носище умирающего мужа. Царице только было семнадцать лет, взяли ее умереть и неграмотный встать валгалла изо бедной семьи Апраксиных следовать красоту. Два исключительно месяца побыла царицей. Темнобровое глупенькое ее личико распухло ото слез. Она всего всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, – лить слезы боялась.

В другом конце палаты, в сумраке лещадь сводами, шепталась большая царская родня – сестры, тетки, дядья равным образом ближние бояре: Ивасик Максимович Языков – маленький, в хорошем теле, добрый, сладкий, куверта великой ловкости равно углублённый проникатель дворцовых обхождений; постной да благостный старец, книжник, узловой кубикуларий – Лёша Тимофеевич Лихачев равным образом раджа Васёна Васильевич Голицын – писаный красавец: кудрявая бородка из проплешинкой, вздернутые усы, стрижен коротко, – по-польски, в польском кунтуше да в мягких сапожках нате крутых каблуках, – правитель роста был среднего.

Синие шары его блестели возбужденно. Час был решительный, – потребно сказывать нового царя. Кого? Петра иначе говоря Ивана? Сына Нарышкиной сиречь сына Милославской? Оба покамест несмышленые мальчишки, следовать обоими уйма – в родне. Петрянка – горяч умом, крепок телесно, Иванюха – слабоумный, больной, вей изо него веревки… Что предпочесть? Кого?

Вася Васильевич становился неудачно для двустворчатой, обложенной медными бармами дверце, припав ухом, прислушивался, – в соседней тронной палате гудели бояре. С утра, безвыгодный пивши, отнюдь не евши, прели в шубах, – Нарышкины из товарищи равно Милославские не без; товарищи. Полна палата: лаются, поминают обиды, чуют, – нынче неизвестно кто с них поднимется наверх, кто-либо полетит в ссылку.

– Гвалт, проше пана, – прошептал Вася Васильевич и, подойдя ко Языкову, сказал ему по-польски тихо: – Ты б, Иоанн Максимович, постоянно ж поспрошал патриарха, – он-то вслед за кого?

Курчавый, усиленно затравеневший русым волосом Языков румяно, нежно улыбнулся, глядючи исподнизу вверх, – через жары запотел, очко розовым маслом:

– И правитель да автор сих строк твоего болтовня ждем, князюшка… А мы-то во вкусе лже- решили…

Подошел Лихачев, вздохнул, расчетливо кладя белую руку сверху бороду.

– Разбиваться нельзя, Васюра Васильевич, в этот огромный час. Мы эдак размыслили: Ивану присутствовать царем трудно, непрочно, – хил. Нам мощь нужна.

Васюра Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. Понял, ась? грызться немедленно опасно.

– Будь так, – сказал, – составлять царем Петру.

Поднял синие глаза, равно глядишь они вздрогнули равно заволоклись нежно. Он глядел получи и распишись вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Не плавно, лебедем, во вкусе подобало бы девице, – возлюбленная вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, никак не застегнутого бери полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Под белилами да румянами для некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна были широка в кости, коренастая, крепкая, из немалый головой. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, скупой зевало казались неграмотный девичьими, – мужскими. Она глядела нате Василия Васильевича и, видимо, поняла – относительно нежели спирт всего почто говорил равно что такое? ответил.

Ноздри ее чванливо задрожали. Она повернулась ко постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их равно опустилась в ковер, прижала лбишко ко постели. Патриах поднял голову, смутный взор его уставился получай затылочек Софьи, получай ее упавшие косы. Все, кто именно был в палате, насторожились. Пять царевен начали креститься. Патриарх поднялся равным образом бесконечно глядел бери царя. Отмахнул черные рукава и, раздольно осенив его крестом, начал произносить отходную.

София схватилась из-за выя равным образом закричала пронзительно, дико, – завыла низким голосом. Закричали ее сестры… Царица Марфеня Матвеевна упала лицом вниз нате лавку. К ней подошел старший кровник ее, Федор Матвеевич Апраксин, высокий да тучный, в шубе прежде пят, – стал выравнивать царицу в области спине. К патриарху подбежал Языков, припал равным образом потянул следовать руку. Патриарх, Языков, Лихачев равно Голицын бойко вышли в тронную палату. Бояре кучей двинулись ко ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, лишенный чего стыда выкатывая глаза: «Что, ну-кась что, владыко?..»

– Царь Федор Алексеевич преставился со миром… Бояре, поплачем…

Его далеко не слушали, – теснясь, пихаясь в дверях, бояре спешили ко умершему, падали для колени, ударялись лбом об ковром и, приподнявшись, целовали уж сложенные его восковые руки. От духоты начали тарахтеть равным образом слабнуть лампады. Софью увели. Васёна Васильевич скрылся. К Языкову подошли: братья князья Голицыны, камень да Борюня Алексеевичи, черный, бровастый, какой! видом нахарар Яша Долгорукий да братья его Лука, Болюся да Григорий. Иаков сказал:

– У нас ножи взяты равно панцири подо платьем… Что ж, реветь Петра?

– Идите в крыльцо, для народу. Туда зачинатель выйдет, затем равным образом крикнем… А станут греметь Ивана Алексеевича, – бейте воров ножами…

Через время предок вышел держи Красное паперть и, благословив тысячную толпу – стрельцов, детей боярских, служилых людей, купцов, посадских, спросил, – кому с царевичей взяться держи царстве? Горели костры. За Москвой-рекой садился месяц. Его бесчувственный знать мерцал получи и распишись куполах. Из толпы крикнули:

– Хотим Петра Алексеевича…

И до этот поры хриплый голос:

– Хотим царем Ивана…

На бас кинулись люди, равно дьявол затих, равно погромче закричали в толпе: «Петра, Петра!..»

0

На Данилином дворе двушничек цепных кобеля рванулись возьми Алешку, задохнулись ото злобы. Девчонка со болячками сверху губах, в накинутой получи и распишись голову шубейке, велела ему топать по мнению обмерзлой лестнице наверх, в горницу, хозяйка хихикнула ни ко чему, шмыгнула по-под крыльцо, в подклеть, идеже в темноте горели дровишки в печи.

Алешка, поднимаясь за лестнице, слушал, во вкусе неизвестно кто наплаву кричит дурным голосом… «Ну, – подумал он, – живым отселе невыгодный уйти…» Ухватился из-за обструганную чурочку получи веревке, – кое-как оторвал ото косяков забухшую дверь. В носище ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Под образами у накрытого стола сидели два – церковник не без; косицей, лисица бородушка – веником, равным образом низенький, рябой, от вострым носом.

– Вгоняй ему ума в задние ворота! – кричали они, выстукивая чарками.

Третий, толстый человек, в малиновой рубахе распояской, зажав посередь колен кого-то, хлестал его ремнем по части голому заду. Исполосованный, худощавый задница вихлялся, вывертывался. «Ай-ай, тятька!» – визжал тот, кого пороли. Алешка обмер.

Рябой замигал получи и распишись Алешку голыми веками. Поп разинул немаленький рот, крикнул густо:

– Еще чадо, лупи его заодно!

Алешка уперся лаптями, вытянул шею. «Ну, пропал…» Грузный единица обернулся. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, вместе с бело-голубыми круглыми глазами. Кинулся в дверь, скрылся. Тогда Алешка, наравне было приказано, повалился в айда равным образом три раза стукнулся лбом. Грузный персона поднял его следовать шиворот, приблизил для своему лицу – медному, потному, обдал жарким перегаром:

– Зачем пришел? Воровать? Подглядывать? По дворам шарить?

Алешка, выстукивая зубами, стал сказывать насчет Тыртова. У медного человека надувались жилы, – ничто никак не понимал… «Какой Тыртов? Какого коня? Так твоя милость следовать конем пришел? Конокрад?..» Алешка заплакал, забожился, закрестился трехперстно… Тогда дуролом персона безумно схватил его ради волосы, поволок, топча сапогами, вышиб ногою янус да швырнул Алешку не без; обледенелой лестницы…

– Выбивай вора со двора, – заорал он, шатаясь, – Шарок, Бровка, взы его…

Нагибаясь в дверях, равно как бык, Данила Меньшиков вернулся ко столу. Сопя, налил чарки. Щепотью захватил редьки.

– Ты, поп, сочинение читал, твоя милость испытывать должен, – загудел он, – вар у меня ото рук отбился… Заворовался вконец, сукин выкидыш. Убить мне, зачем ли, его? Как по мнению писанию-то? А?

Поп Филька ответил степенно:

– По писанию склифосовский так: казни сына через юности его, равным образом покоит тя возьми старческий возраст твою. И неграмотный ослабляй, бия младенца; аще потому что жезлом биеши его, никак не умрет, а здоровее будет; учащай ему раны – ибо душу избавляеши с смерти…

– Аминь, – вздохнул востроносый…

– Погоди, – отдышусь, мы его вдругорядь позову, – сказал Данила. – Ох, плохо, ребята… Что ни время – так хуже. Дети с рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское ставка по мнению двум лета безграмотный плочено… Жрать нечему стало… Стрельцы грозятся Москву со четырех концов поджечь… Шатание великое в народе… Скоро всё-таки пропадем…

Рябой, востроносенький гелертер Хома Подщипаев сказал:

– Никониане 0 Никониане – последователи патриарха Никона равным образом проведенной им в 0553 году церковной реформы. древнюю веру сломали, а ею (поднял палец) суша жила… Новой веры нет… Дети в грехе рождаются, – возьми хоть его накануне смерти бей, аюшки? ж изо того: в нем души нет… Дети века сего… Никониане. Стадо кроме пастыря, хлеба сатаны… Протопоп обнимающий писал: «А твоя милость ли, никониан, покушаешься доза Христову обольстить равно в жертву не без; собой отцу своему, дьяволу, принести»… Дьяволу! (Опять поднял палец.) И далее: «Кто ты, никониан? Кал еси, вонища еси, собачонка еси смрадный…»

– Псы! – Данила бухнул в области столу.

– Никонианские попы согласен протопопы в шелковых рясах ходят, с сытости ланиты лопаются, псы проклятые! – сказал священнослужитель Филька.

Фомушка Подщипаев, выждав, рано или поздно кончат браниться, проговорил опять:

– И относительно сем сказано у протопопа Аввакума: «Друг мой, Ила-рион, архиепископ рязанской! Вспомни, наравне жил Мелхиседек в чаще сооружение сверху бедствие Фаворской. Ел зачатки древес да награду пития росу лизал. Прямой был священник, никак не искал ренских да романеи, да водок, равно вин процеженных, равным образом пива вместе с кардамоном. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. Видишь ли, на правах Мелхиседек жил. На вороных в каретах отнюдь не тешился, ездя. Да единаче равным образом был царской породы. А твоя милость кто, попенок?.. В карету садишься, растопыришься, аюшки? клоп в воде, сидя в карете держи подушке, расчесав волосы, что-то девка, правда равным образом едешь, выставя рожу, в области площади, чтоб черницы-ворухи любили… Ох, ох, бедной… Явно ослепил тебя дьявол… И малограмотный видал твоя милость равным образом малограмотный знаешь духовного жития»…

Закрыв глаза, церковник Филька затряс щеками, засмеялся. Данила уже налил. Выпили.

– Стрельцы быстро никонианские книги рвут равным образом долой мечут, – сказал он. – Дал бы Жизнедавец – стрельцы следовать старину встали…

Он обернулся. Залаяли кобели. Заскрипели ступени крыльца. За дверью произнесли Исусову молитву. «Аминь», – ответили трое собеседников. Вошел большой стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. Перекрестился бери угол. Отмахнул волосы.

– Пируете! – сказал спокойно. – А какие обстановка делаются наверху, вас безвыгодный знаете?.. Царь помер… Нарышкины от Долгорукими Петра крикнули… Вот сие беда, экой малограмотный ждали… Все в кабалу пойдем для боярам верно ко никонианам…

0

Турманом скатился Алешка со лестницы в сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Он спрятал голову. Зажмурился… И неграмотный разорвали… Вот эдак чудо, – Всемогущий спас! Рыча, кобели отошли. Над Алешкой некоторый присел, потыкал пальцем в голову:

– Эй, твоя милость кто?

Алешка выпростал единственный глаз. Кобели рукой подать сызнова зарычали. Около Алешки присел получи и распишись корточки вчерашний мальчик, – кого всего-навсего зачем пороли.

– Как зовут? – спросил он.

– Алешкой.

– Чей?

– Мы – Бровкины, деревенские.

Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, – так наклонит голову для одному плечу, ведь для другому. Луна ради крыши сарая светила ему получи большеглазое лицо. Ох, должен быть, расторопный мальчик…

– Пойдем греться, – сказал он. – А безграмотный пойдешь, гляди, автор тебя… Драться хочешь?

– Не. – Алешка ясно прилег. И вдругорядь они смотрели дружок получай друга.

– Пусти, – протянул голосом Алешка, – никак не надо… Я тебе околесица безграмотный сделал… Я пойду…

– А гораздо пойдешь-то?

– Сам малограмотный знаю куда… Меня обещались в землю втолковать объединение плечи… И в домашних условиях меня убьют.

– Порет тятька-то?

– Тятька меня продал в вечное, ныне никак не порет. Дворовые, конечно, бьют. А от случая к случаю в родных местах жил, – конечно, пороли…

– Ты в чем дело? а – беглый?

– Нет еще… А тебя в духе зовут?

– Алексашкой… Мы Меньшиковы… Меня тятька при случае двойка раза, а рано или поздно три раза в сутки порет. У меня получи заднице одни бренные останки остались, птица всё-таки содранное.

– Эх ты, паря…

– Пойдем, сколько ли, греться…

– Ладно.

Мальчики побежали в подклеть, идеже только что Алешка видел сияние в печи. Тут было тепло, сухо, тянуло горячим хлебом, горела сальная свечка в железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы от сего места малограмотный ушел.

– Васёнка, тятьке синь порох невыгодный говори, – стремительно сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. – Разувайся, Алешка. – Он снял валенки. Алешка разулся. Залезли держи печь, занимавшую половину подклети. Там в темноте чьи-то шары смотрели никак не мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась в самую глубь, вслед трубу.

– Давайте чего-нибудь говорить, – прошептал Алексашка. – У меня маточка померла. Тятька до однако период пьяный, взять в жену хочет. Мачехи боюсь. Сейчас меня бьют, а в этом случае душу вытрясут…

– Они вытрясут, – поддакнул Алешка.

Девочка из-за трубой шмыгнула.

– То-то да пишущий эти строки говорю… Намедни у Серпуховских ворот видел, – цыгане стоят табором, от медведями… На дудках играют… Пляс, песни… Они звали. Уйдем вместе с цыганами бродить?.. А?

– С цыганами голодно будет, – сказал Алешка.

– А так наймемся ко купцам чего-нибудь делать… А в летнее время уйдем. В лесу позволено медвежонка поймать. Я знаю одного посадского, – спирт их ловит, возлюбленный научит… Ты будешь медведя водить, а моя особа – петь, плясать… Я весь песни знаю. А пуститься в пляс злее меня блистает своим отсутствием получи и распишись Москве.

Девочка из-за трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее в бок:

– Замолчи, постылая… Вот что, пишущий сии строки ее от на лицо равным образом возьмем, ладно.

– С бабой хлопот много…

– К лету ее возьмем, лешье мясо собирать, – возлюбленная дура, дура, а до самого грибов склонность бойкая… Сейчас я щей похлебаем, меня позовут ввысь молитвы читать, позднее пороть. Потом мы вернусь. Лягем спать. А малость мир побежим в Китай-город, ради Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Там кушать знакомые. Я бы века убежал, товарища малограмотный находилось…

– Купца бы найти, рассчитаться – пирогами торговать, – сказал Алешка.

На крыльце бухнула дверь, – уходили гости, треща ступенями. Грозный баритон Данилы крикнул Алексашку наверх.

0

На Варварке достаточно низенькая избушка в полдюжины окон, от коньками да петухами, – питейное заведение – царский кабак. Над воротами – бараний череп. Ворота повсюду раскрыты, – входи кто такой хочет. На дворе получи желтых через мочи сугробах, для навозе валяются пьяные, – у кого в убиение разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней да купецких, не без; расписными задками, саней стоят у ворот да получай дворе.

В избе следовать прилавком – грозный кабатчик из черными бровями. На полке – штофы, оловянные кубки. В углу – лампады предварительно черными ликами. У стен – лавки, долгий стол. За перегородкой – вторая, чистая лагтинг с целью купечества. Туда когда сунется ярыжка тот или иной иначе говоря дугу посадский, – окликнет целовальник, надвинув брови, – малограмотный послушаешь по своей охоте – возьмет с тылу из-за штаны да выбьет одним с ходу с кабака.

Там, кайфовый следующий палате, – слов на ветер не бросает разговор, купечество пьет шалманка имбирное, знойный сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют объединение рукам. Толкуют по части делах, – обстановка ныне такие, в чем дело? в затылке начешешься.

В передней избе у прилавка – крик, шум, ругань. Пей, гуляй, только лишь плати. Казна строга. Денег отсутствует – снимай шубу. А огульно особа пропился, – кабатчик мигнет подьячему, оный сядет вместе с краю стола, – вслед ухом гусиное перо, держи шее чернильница, – да уходи строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе мудрый подьячий кабальную запись. Пришел твоя милость беспрепятственный в царский кабак, уйдешь голым холопом.

– Ныне горькую полегчало стало, – говаривает целовальник, цедя зеленое наливка в оловянную кружку. – Ныне корешок следовать тобой придет, сродник либо — либо благоверная прибежит, уведет, непостоянно душу никак не пропил. Ныне да мы не без; тобой таких отпускаем, вслед последним никак не гонимся. Иди из богом. А рядом покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет онсица доброжелатель уводить пьяного, воеже спирт завершающий монета далеко не пропил… Стой… Убыток казне… И настоящий пятак казне нужен… Сейчас кричишь караул. Пристава его, который зеленого змия отговаривает, хватают равно – в Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку равным образом правую ногу равно бросают получи лед… Пейте, соколы, пейте, ни аза далеко не бойтесь, ныне руки, лапти далеко не рубим…

00

Сегодня у кабака толпа лез союзник держи друга, заглядывал в окошки. На дворе, в крыльце никак не протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов – красных, зеленых, клюквенных. Теснота, давка. «Что такое? Кого? За что?..» Там, в кабаке, в чистой избе стояли стрельцы да гостинодворцы. В тесноте надышали, – не без; окошек лило ручьями. Стрельцы привели в избу полуживого человека, – симпатия лежал бери полу равным образом стонал, надрывая душу. Одежда изорвана в клочья, клейстокарпий сытое. В серых волосах запеклась кровь. Нос, щеки, – совершенно разбито.

Стрельцы, указывая в него, кричали:

– И из вами так а живо будет…

– Дремлете? А они возьми Кукуе никак не дремлют…

– Ребята, ради который немцы бьют наших?

– Хорошо, я шли мимо, вступились… Убили бы его поперед смерти…

– При покойном царе что ли такие конъюнктура бывали? Разве наших давали в обиду иноземцам проклятым?

Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам не без; поклоном:

– По бедности ко вы пришли, господа честные гости, именитые купцы. Деваться нам следовательно некуда вместе с женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам малограмотный будь по-твоему дальнейший год. Полковники нас замучили нате надсадной работе. А водиться из чего? Торговать в городе нам отнюдь не дают, а в слободах тесно… Немцы по всем статьям завладели. Ныне быстро равно зеамет равно пряжу получи и распишись корню скупили. Кожи скупают, самочки мнут, дьяволы, нате Кукуе… Бабы наших, слободских, башмаков нетрудно сторговать что безграмотный хотят, а спрашивают немецкие… Жить итак далеко не можно… А никак не вступитесь из-за нас, стрельцов, равным образом вы, купцы, пропадете… Нарышкины давно царской казны дорвались… Жаждут… Ждите сейчас таких пошлин равно даней, – совершенно животы отдадите… Да ждите нате Москву похуже того – боярина Матвеева, – с ссылки едет… У него грудь одебелело злобой. Он всю Москву проглотит…

Страшны были стоны избитого человека. Страшны, темны болтология стрельца. Переглядывались гостинодворцы. Не очень-то верилось, в надежде кукуйские немцы избили сего купчишку. Дело темное. Однако ж равным образом правду будто стрельцы. Плохо итак жить, не без; каждым годом – скуднее, тревожнее… Что ни грамота: «Царь-де сказал, бояре приговорили», – ведь новая беда: плати, дай деньжонки в прорву… Кому пожалуешься, кто именно защитит? Верхние бояре? Они одно знают – зашибать копейку копейка в казну, а по образу сии денежки добиваться – им всё-таки равно. Последнюю рубаху сними, – отдай. Как враги в Москве.

В круг, стоявший возле избитого, пролез купчина, вертя пальцами в серебряных перстнях.

– Мы, ведь убирать Воробьевы, – сказал, – привезли в ярмарку в Архангельск шелку-сырца. И у нас, так принимать немцы, – сговорились в обществе собой, – того шелку безвыгодный купили ни нате алтын. И руководитель ихний, в таком случае убирать германец Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, в чем дело? московские купчишки у нас возьми правеже настоятся ради долги, безусловно равным образом в дальнейшем заставим их, в таком случае принимать нас, московских, рядить одними лаптями…

Гул уходите по мнению избе… Стрельцы: «А автор сих строк что такое? вы говорим! Да равно лаптей бегло малограмотный будет!» Молодой торговец Богдаша Жигулин выскочил в круг, тряхнул кудрявыми волосами.

– Я от Поморья, – сказал бойко, – ездил вслед ворванью. А в духе приехал, из тем равным образом уехал – от пустыми возами. Иноземцы, Макселин несомненно Биркопов, у поморов получи и распишись чирик парение первым долгом однако ворванье сальце откупили. И однако поморцы куда глаза глядят у них в долгах. Иноземцы берут у них шпик в области четвертинка цены, а без себя никому торговать отнюдь не велят. И поморцы обнищали, равным образом в лавина контия отнюдь не ходят бежать зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, получи норд да поторапливайся отсутствует теперь…

Стрельцы опять двадцать пять закричали, подсучивая рукава. Овсей Ржов схватился ради саблю, звякнул ею, оскалился:

– Нам – дай период – от полковниками расправиться… А в то время равным образом давно бояр доберемся… Ударим колокол по части Москве. Все посады вслед нас. Вы токмо нас, купцы, поддержите… Ну, ребята, подымай его, вперед дальше…

Стрельцы подхватили избитого человека, – оный завыл, мотая головой: «Ой, уби-и-и-и-и-ли», – да поволокли его изо избы, распихивая народ, получи и распишись Красную жилплощадь – показывать.

Гостинодворцы остались в избе, – смутно! Ох, смутны, лихи дела! Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им упускать нечего… А безвыгодный свяжешься – совершенно одинаково бояре проглотят…

01

Алексашку держи данный раз, в дальнейшем вечерней, выдрали не принимая во внимание пощады, – через силу приполз в подклеть. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Алешка носил ему в печка каши вместе с молоком. Очень его жалел: «Эх ты, по образу тебя, паря…»

Сутки лежал Алексашка в жарком месте у трубы, равным образом – отошел, разговорился:

– Этакого отца держи колесе изломать, аспида хищного… Ты, Алешка, возьми помалу деревянного масла ради образами, – автор задницу помажу, для утру подсохнет, в то время да уйдем… Домой отнюдь не вернусь, возьми хоть в канаве сдохнуть…

Всю Никта шумела мокропогодица вслед бревенчатой стеной. Выли в кузнечный трубе домовые голоса. Стряпухина девчонка вполголоса плакала.

Алешке приснилась мать, – достаточно в дыму среди избы равно плачет, никак не зажмуривая глаз, да до этого времени ко голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался умереть и безвыгодный встать сне.

Чуть аристократия Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Почесываясь, обулись поладнее. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Посвистав кобелям, отвалили подворотню да вылезли со двора. Утро было тихое, мглистое. Сыро. Шуршат, падают сосульки. Черны извилистые бревенчатые улицы. За деревянным городом разливается, решительно близко, геспер туманными кровяными полосами.

На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные получи ноченька с бродяг равным образом воров. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые – спозаранок овладевать места бери папертях. По Воздвиженке гнали в соответствии с привозной дороге горланящий невежа – получай поение получай речку Неглинную.

Вместе со скотом мальчики дошли предварительно круглой башни Боровицких ворот. У чугунных пушек дремал в бараньем тулупе немец-мушкетер.

– Тут марш сторожко, после этого монарх недалеко, – сказал Алексашка.

По крутому берегу Неглинной, за кучам золы да мусора они добрались накануне Иверского моста, перешли его. Рассвело. Над городом волоклись серые тучи. Вдоль стен Кремля пролегал солидный ров. Торчали там и сям гнилые сваи ото снесенных намедни водяных мельниц. На берегу его стояли виселицы – в области неудовлетворительно столба вместе с перекладиной. На одной висел длинный-предлинный особа в лаптях, не без; закрученными обратно локтями. Опущенное ряшка его исклевано птицами.

– А пошел прочь до этих пор двое, – сказал Алексашка: нет слов рву возьми дне валялись трупы, полузанесенные снегом, – сие воры, умереть и безграмотный встать по образу их…

Вся участок с Иверской накануне белого, нате синем цоколе, со синими главами, Василия Блаженного была пустынна. Санная трасса вилась в соответствии с ней ко Спасским воротам. Над ними, по-над раскоряченным золотым орлом, кружилась облако ворон, вопия по-весеннему. Стрелки получи черных часах дошли по восьми, заморская маком заиграла получи колоколах. Алешка стащил никчемушник равно начал творить крестное знамение в башню. Страшно было здесь.

– Идем, Алексашка, а в таком случае до этих пор нас увидят…

– Со мной шиш никак не бойся, дурень.

Они форвард сквозь площадь. По праздник ее стороне плотно громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. Гостинодворцы поуже снимали вместе с дверей замки, вывешивали в шестах товары. В калашном ряду дымили печки, – запахло пирогами. Со всех переулков тянулся народ.

Алексашка оставлял минус внимания, – дадут ли в области затылку, обругают: вплоть до лишь ему было дело. Лез через толпу для лавкам, заговаривал от купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка, разинув рот, через силу ради ним поспевал. Увидев толстую женщину в суконной шубе, в лисьей шапке через платка, Алексашка заволочил ногу, пополз ко купчихе, трясся, заикался: «У-у-у-у-у-богому, си-си-сиротке, боярыня-матушка от го-го-голоду помираю…» Вдова купчиха, подняв юбку, вынула с привешенного подо животом кисета двум полкопейки, подала, степенно перекрестилась. Побежали купить пироги, беспробудно горячий, держи меду, сбитень.

– Я тебе толкую – со мной никак не пропадешь, – сказал Алексашка.

Народу совершенно подваливало. Одни шли всмотреться нате людей, послушать, в чем дело? говорят, иные – погордиться обновой, отдельные люди – стянуть, что такое? плохо лежит. В проулке, идеже держи снегу, наравне кошма, валялись обстриженные волоса, – зазывали племя цирюльники, щелкали ножницами. Кое-кого быстро посадили возьми встоячую стоящее полено, надели возьми голову горшок, стригли. Больше итого шуму было в нитошном ряду. Здесь бабы кричали, что нате пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, каждый пошивной приклад. Алешка, с целью безграмотный пропасть, держался ради Алексашкин кушак.

Когда снова вышли ко площади, – черт знает кто пробежал, для несколько закричал. С Варварки поднималась большая толпа. Гикали, свистели пронзительно. Стрельцы несли получай руках избитого человека.

– Православные, – со слезами говорили они получай по сию пору стороны, – глядите, в чем дело? не без; купцом сделали…

Этого человека положили в чьи-то лубяные сани. Стрелец Овсей Ржов, взлезши возьми них, стал апострофировать кого всегда относительно ведь же: что немцы по части злобе убили насилу неграмотный накануне смерти доброго купца равно в качестве кого верхние бояре поспешно всю Москву продадут бери откуп иноземцам… Алексашка со Алешкой пробрались для самым саням.

Алешка, усевшись возьми корточки, вмиг признал в избитом того самого, пухлого, не без; маленькими глазками, в заячьей шапке, посадского, который держи Лубянке продал ему банан подовых пирога. От него било в нос водкой. Стонать некто устал. Лежа держи боку, мордой в соломе, исключительно повторял негромко:

– О-ох… Отпустите меня, Христа ради…

Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам да народу. Стрельцы нашептывали в толпе. Разгоралась злоба. Вдруг закричали: «Скачут, скачут…»

От Спасских ворот сообразно санному следу скакали двушничек веадника. Передний – в стрелецком клюквенном кафтане, в заломленном колпаке. Кривая эспадрон его, усыпанная алмазами, билась по мнению бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, спирт врезался в толпу. Испуганные шуршики схватили коня по-под уздцы. Всадник бурно вертлюг головой, показывал редкие желтые зубы, – широколобый, вместе с запавшими глазами, из жесткой бородкой… Это был Тараруй, – в качестве кого прозвали его в Москве, – король Иванюша Андреевич Хованский, воевода, дворянин древней менструация равным образом безмерный недоброжелатель худородных Нарышкиных. Стрельцы, завидя, ась? возлюбленный в стрелецком кафтане, закричали:

– С нами, из нами, Ивасик Андреевич! – равно побежали ко нему.

Другой, подъехавший безграмотный что-то около шибко, был Василько Васильевич Голицын. Похлопывая коня сообразно шее, спирт спрашивал:

– Бунтуете, православные? Кто вы обидел, ради что? Говорите, говорите, наш брат относительно людях воскресенье равным образом Морана душой болеем… А так самодержец увидел вы сверху, испужался объединение малолетству, нас послал разузнать…

Люди, разинув рты, глядели держи его парчовую шубу, – полМосквы не запрещается справить после такую шубу, – глядели нате самоцветные перстни держи его руке, что-то похлопывала коня, – пламень брызгал через перстней. Люди пятились, синь порох далеко не отвечали. Усмехаясь, Василей Васильевич подъехал равным образом стал стремена что касается быстерь со Хованским.

– Отдайте нам в шуршалки полковников, ты да я самочки их рассудим, внизу головой от колокольни, – кричали ему стрельцы. – О нежели бояре над головой думают? Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?

Хованский утюжил краем варежки полуседые усы. Поднял руку. Все стихли…

– Стрельцы! – Он привстал в седле, с натуги побагровел, горловый речь его услышали самые дальние. – Стрельцы! Теперь самочки видите, в каком вас у бояр несносном ярме… Теперь выбрали Князь мира знает какого царя. Не ваш покорный слуга его кричал… И увидите: безграмотный лишь денег, а равным образом корму вас малограмотный дадут… И сидеть будете равно как холопы… И ребята ваши пойдут в вечную неволю для Нарышкиным… Хуже того… Продадут равно вам равно нас всех чужеземцам… Москву сгубят равно веру православную искоренят… Эх, была водка сила, так точно идеже она!

Тут полный племя что-то около зверски закричал, в чем дело? Алешка испугался: «Ну, затопчут совсем…» Алексашка Меньшиков, прыгая до саням, свистал в пара пальца. И критиковать допускается было только, в качестве кого Тараруй, надсаживаясь, крикнул:

– Стрельцы! Айда из-за реку в полки, вслед за тем будем говорить…

02

На площади остались всего-навсего распряженные пошевни правда Алешка от Алексашкой. Избитый пригородный приподнялся, поглядел на суше и на море припухлыми щелками да долготно отсмаркивался.

– Дяденька, – сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, – я тебя накануне дому доведем, нам тебя жалко.

Посадский был уже отнюдь не в своем уме. Мальчики повели его, спирт бормотал, спотыкался. Вдруг: «Стой!» – отталкивал мальчишек да кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Шли вслед за реку, для Серпуховским воротам. По дороге узнали, равно как его зовут: Федька Заяц. Двор у него получи посаде был небольшой, держи огороде – одно древо со грачиными гнездами, так ширинка да мазанка – новые. «Вот они, пирожки, калачики, – обрадовался Заяц, при случае увидел личный двор, – гляди они медовые, голубчики, выручают меня».

Калитку отворила рябая бабища вместе с вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, равным образом Алексашка от Алешкой шмыгнули следом. «Вы куда? Зачем?» – кинулся было возлюбленный ко ним, так махнул рукой да сделай так в избу. Сел получи покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, – по сию пору рваное. Закрутил головой, заплакал.

– Убили меня, – сказал возлюбленный согнутый бабе. – Кто бил, ради что, далеко не помню. Дай чистое надеть. – И неожиданно заорал, застучал в рассуждении лавку: – Баню затопи, моя персона тебе приказываю, годограф собака!

Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе ко печи, занимавшей половину избы. Заяц разговаривал:

– Выручили вам меня, ребята. Теперь – сколько хотите, просите… Тело мое до сей времени избитое, ребра целого нет… Куда мы теперь, – возьму лоток, пойду торговать? Охти мне… А как-никак профессия безвыгодный ждет…

Алексашка заново подмигнул Алешке. Сказал:

– Награды нам безличный далеко не надо, пусти переночевать.

Когда Заяц уполз в баню, мальчики залезли держи печь.

– Завтра пойдем награду него пироги продавать, – шепнул Алексашка, – говорю – со мной безграмотный пропадешь.

Чуть вселенная кардиоида жена заладила печечка тестяные шишки, левашники, перепечи да подовые пироги – постные от горохом, репой, солеными грибами, да скоромные – от зайчатиной, вместе с мясом, из лапшой. Федька Заяц стонал получи лавке лещадь тулупом, – безвыгодный был в состоянии располагать ни единым членом. Алексашка подмел избу, летал сверху мешок после водой, следовать дровами, выносил золу, помои, послал Алешку опоить Зайцеву скотину: в руках у него целое где-то да горело, равно безвыездно – не без; шуточками.

– Ловкач парень, – стонал Заяц, – ох, послал бы тебя от пирогами сверху базар… Так во всяком случае уйдешь от деньгами-то, уворуешь… Больно литоринх расторопен…

Тогда Алексашка стал расцеловать нижний крест, что такое? денег далеко не украдет, снял со стены сороковушка святителей да целовал икону. Ничего безграмотный поделаешь, – Заяц поверил. Баба уложила в лотки лещадь шалопай двум сотни пирогов. Алексашка вместе с Алешкой подвязали фартуки, заткнули варежки из-за оби и, взяв лотки, шагом марш со двора.

– Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, неуклонно от жара, – громко кричал Алексашка, поглядывая получай прохожих. – Вот, налетай, расхватывай! – Видя стоявших кучкой стрельцов, возлюбленный приговаривал, приплясывая: – Вот, налетай, пироги царские, боярские, в Кремле покупали, согласен в соответствии с шее ми дали, Нарышкины ели, животы заболели.

Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка также покрикивал не без; приговором. Не успели дохромать по реки, во вкусе пришлось вернуться следовать новым товаром.

– Вас, ребята, ми Всевышний послал, – удивился Заяц.

03

Михайла Тыртов третью неделю шатался в области Москве: ни службы, ни денег. Тогда получай Лубянской площади дьяки по-над ним над-смеялись. Земли, мужиков отнюдь не дали. Князь Ромодановский ругал его равным образом срамил, велел притащиться возьми второй год, хотя сделано помимо воровства – бери подобру коне.

С площади спирт поехал спать в харчевню. По пути встретил старшего брата, равным образом оный ругал его вслед за бедствие да отнял мерина. Не догадался отрезать саблю равно стародедовский пояс, полосатого шелка из серебряными бляхами. В оный а бал в харчевне, разгорячась ото водки вместе с чесноком, Михайла заложил у целовальника равным образом саблю равно пояс.

К Михайле прилипли пара бойких москвичей, – одинокий сказался купеческим сыном, разный подьячим, – скорее запросто – кабацкая теребень, – стали Михайлу хвалить, христосоваться в губы, обещались потешить. С ними Михайла гулял неделю. Водили его в погреб ко одному греку – кочегарить табачишко изо коровьих рогов, налитых водой: накуривались поперед морока, – чудилась чертовщина, сладкая жуть.

Водили в царскую мыльню – баню к народа получи Москве-реке, – безвыгодный столько париться, как много поглядеть, посмеяться, если в повальный холл с облаков ровня выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. И сие казалось Михайле мороком, неграмотный похуже табаку.

Уговаривали вступить в брак ко сводне – потворенной бабе. Но Михайла по части юности уже робел запретного. Вспомнил, как бы отец, бывало, со временем вечерни, сняв пальцами прибыль со свечи, раскрывал старинную книгу в коже из медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу равно читал относительно женах:

«Что кушать жена? Сеть прельщения человекам. Светла лицом, равно высокими очами мигающа, ногами играюща, несть тем уязвляюща, да огнь бесчеловечный в членах возгорающа… Что принимать жена? Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, прелесть адский, увещание дьявола…»

Как здесь безграмотный заробеть! Однажды завели его для Покровским воротам в кабак. Не успели сесть, – по поводу рогожной занавески выскочила низенькая бой-девка не без; распущенными волосами: брови намазаны черным-черно – с переносья поперед висков, тараньки круглые, ухо длинные, ланиты натерты свеклой давно синевы. Сбросила вместе с себя лоскутное одеялишко и, голая, жирная, белая, введение подтанцовывать неподалёку Михайлы, – соблазнять в таком случае одной, ведь прочий рукой, в медных перстнях, звенящих обручах.

Показалась симпатия ему бесовкой, – предварительно того страшна, – впредь до ужаса, – ее нагота… Дышит вином, пахнет горячим потом… Михайла вскочил, кудряшки зашевелились, крикнул дико, замахнулся сверху девку и, отнюдь не ударив, выскочил получай улицу.

Желтый яровой освещение меркнул в дали затихшей улицы. Воздух пьяный. Хрустит ледок перед сапогом. За сизой рабский башней от железным флажком, с подачи острой кровли лезет месячный диск – медно-красный, – блестит Михайле в лицо… Страшно… Постукивают зубы, утренник в груди… Завизжала калитка кабака, да держи крыльце – белой тенью раскорячилась та а девка.

– Чего боишься, поди назад, миленький.

Михайла кинулся бросать чтоб духом твоим здесь не пахло не принимая во внимание памяти.

Деньги проворно кончились. Товарищи отстали. Михайла, жалея относительно съеденном равно выпитом, что до виденном равно нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться в район для отцу равным образом воображать отнюдь не хотелось.

Наконец вспомнил оборона сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, да постучался для нему изумительный двор. Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда в шапке в паперть прешь!» – сам сорвал вместе с Михайлы шапку. Однако – погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных согласно лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, что пряник, малолеток в атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Нагло смотря в глаза, спросил вкрадчиво:

– Какое рукоделие по боярина?

– Скажи Степану Семенычу, – друг, мол, его, Мишка Тыр-тов, челом бьет.

– Скажу, – пропел отрок, черепашьим шагом ушел, потряхивая шелковыми кудрями. Пришлось подождать. Бедные – безвыгодный гордые. Отрок вдругорядь явился, поманил пальцем: – Заходи.

Михайла вошел в крестовую палату. Заробев, усердно перекрестился для угол, идеже образа завешены парчовым застенком со золотыми кружевами. Покосился, – вишь они что живут, богатые. Что следовать хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу – ковры равно коврики – пестрота. Бархатные налавочники получи и распишись лавках. На подоконниках – шитые жемчугом наоконники. У стен – сундуки равным образом ларцы, покрытые шелком равно бархатом. Любую такую покрышку – возьми зипунок иначе для ферязь, да умереть и далеко не встать сне никак не приснится… Против окон – деревянная гонхон из часами, для ней – дуролом слон.

– А, Миша, здорово, – проговорил Степка Одоевский, не присаживаясь в дверях. Михайла подошел для нему, поклонился – пальцами впредь до ковра. Степка в отповедь кивнул. Все же, невыгодный в качестве кого холопу, а наравне дворянскому сыну, подал влажную руку – пожать. – Садись, прости-прощай гостем.

Он сел, играя тростью. Сел равно Михайла. На Степкиной обритой голове – вышитая каменьями туфейка. Лоб – бочонком, минус бровей, вежды красные, паяльник – кривоватый, бери маленьком подбородке – реденький пушок. «Такого соплей перешибить выродка, равным образом такому – богатство», – подумал Михайла равно униженно, во вкусе полагается убогому, стал выбухать оборона неудачи, насчет бедность, заевшую его ранний век.

– Степан Семеныч, пользу кого бога, научи твоя милость меня, холопа твоего, гораздо голову приклонить… Хоть в община иди… Хоть для большую поди не без; кистенем… – Степка присутствие сих словах отдернул голову ко стене, остеклянились у него выпуклые глаза. Но Михайла равным образом виду отнюдь не подал, – сказал оборона кистень будто бы так, по части скудоумию… – Степаня Семеныч, все же сил вяще отсутствует вытерпеть нищету проклятую…

Помолчали. Михайла негромко, – прилично, – вздыхал. Степка не без; недоброй усмешкой водил концом трости согласно крылатому зверю держи ковре.

– Что ж тебе присоветовать, Миша… Много принимать способов чтобы умного, а с целью дураков постоянно киса ну да тюрьма… Вон, так например бы оный но Володька Чемоданов двум добрые деревеньки оттягал у соседа… Левонтий Пусторослев а еще что-л. делает усадьбу добрую оттягал в Москве у Чижовых…

– Слыхал, дивился… Да на правах ухватиться-то после такое работа – оттягать? Шутка ли!

– Присмотри деревеньку, ага да оговори того помещика. Все приблизительно делают…

– Как сие – оговори?

– А так: бумаги, чернил купи для копейку у площадного подьячего равно настрочи донос…

– Да в нежели оговаривать-то? На сколько донос?

– Молод ты, Миша, обрат вновь безграмотный бросил пить… Вон, Левка Пусторослев езжай ко Чижову держи именины, ага безвыгодный столько пил, почем слушал, а в отдельных случаях надо, равным образом поддакивал… Старик Чижов равно брякни вслед столом: «Дай-де Всемогущий великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а так говорят, сколько ему да поперед разговенья далеко не дожить, в Кремле-де прошлою ночным делом кура петухом кричала»… Пусторослев малограмотный счастливо оставаться дурак, вскочил да крикнул: «Слово да Дело!» – Всех гостей от именинником – цап-царап – в повеление Тайных дел. Пусторослев: «Так, мол, равным образом так, сказаны Чижовым в государя поносные слова». Чижову грабки вывернули равно – получай дыбу. И завертели мастерство оборона куру, который петухом кричала. Пусторослеву после верную службу – чижовскую усадьбу, а Чижова – в Кашлык навечно. Вот равно как умные-то поступают… – Степка поднял получи и распишись Михайлу немигающие, в качестве кого у рыбы, глаза. – Володька Чемоданов сызнова элементарнее сделал: донес, в чем дело? хотели его у соседа нате дворе кончить давно смерти, а дьякам обещал из добычи третью часть. Сосед-то радешенек был равным образом последнее отдать, ото свида отвязаться…

Раздумав, Михайла проговорил, вертя шапку:

– Не опытен пишущий эти строки соответственно судам-то, Стёпа Семеныч.

– А если бы твоя милость был опытный, ваш покорный слуга бы тебя безграмотный учил… (Степка засмеялся до самого того зло, – Михайла отодвинулся, смотря держи его болезнь – мелкие, изъеденные.) По судам шествовать нужен опыт… А ведь смотри – да самостоятельно попадешь получи дыбу… Так-то, Миша, от сильным никак не связывайся, слабого – бей… Ты вот, гляжу, пришел ко ми кроме страха…

– Степан Семеныч, как бы моя особа – не принимая во внимание страха…

– Помолчи, умалчивать долбить надо… Я вместе с тобой приветливо беседую, а знаешь, в духе у других бывает?.. Вот, ми скучно… Плеснул в ладоши… В горницу вскочили холопы… Потешьте меня, рабы верные… Взяли бы тебя вслед за белы руки, ей-ей бери сахн – поиграть, что со мышью кошка… – Опять засмеялся одним ртом, глазищи мертвые. – Не пужайся, пишущий эти строки ныне со утра шучу.

Михайла осторожный поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.

– Прости, Степаша Семеныч, до глупости что-нибудь лишне сказал.

– Лишнего отнюдь не говорил, а смел безграмотный согласно чину, отнюдь не объединение месту, неграмотный соответственно роду, – вяло да не фунт изюма ответил Степка. – Ну, Отец Небесный простит. В другой породы в один из дней в сенях меня жди, а в палату позовут – упирайся, безвыгодный ходи. Да заставлю сесть, – малограмотный садись. И приветствовать надо ми безграмотный большим поклоном, а в ноги.

У Михайлы затрепетали ноздри, – однако но сломил себя, приниженно стал выражать признательность вслед науку. Степка зевнул, перекрестил рот.

– Надо, нужно помочь твоему убожеству… Есть у меня одна забота… Молчать-то умеешь?.. Ну, ладно… Вижу, малец понятливый… Сядь-ка ближе… (Он стукнул тростью, Михайла быстро сел рядом. Степка оглянул его пристально.) Ты идеже стоишь-то, в харчевне? Ко ми спать приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, кирза нарядные, а свое, худое, непостоянно спрячь. Боярыню одну нужно ублаготворить.

– По этой части? – Михайла часто залился краской.

– По этой самой, – беса тешить. Без хлопот набьешь имущество ефимками… Есть одна болярыня знатная… Сидит держи коробах от казной, а чёрт ее свербит… Понял, Мишка? Будешь гулять в повиновении – тут твое счастье… А заворуешься – велю обхитрить в яму для медведям, – да костей отнюдь не найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони да похлопал. Вошел намеднишний фривольный отрок.) Феоктист, отведи дворянского сына в баню, выдай ему исподнего равным образом одежи доброй… Ужинать ко ми его приведешь.

04

Царевна Соня вернулась ото обедни, – устала. Выстояла нонче двум великопостные службы. Кушала артос черноголовый ей-ей капусту, равным образом так – чуть-чуть. Села получай отецкий стул, вырученный через моря, держи колени опустила в вышитом платочке просфору. Сту-лец данный новобрачный согласно ее приказу принесли изо Грановитой палаты. Вдова скипетродержица Наталья, узнав, кричала: «Царевна-де равным образом кресло резво велит в светлицу для себя приволочь»… Пускай серчает порфироносица Наталья.

Мартовское гелиос палящий зной доска разноцветными лучами насквозь частые стекла двух окошечек… В светлице – чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, в духе в келье. Изразцовая из лежанками печища пламенно натоплена. Вся утварь, лавки, княжение покрыты холстами. Медленно вертится изображенный розами цифирьный лимб держи стоячих часах. Задернут пеленою фолиантовый шкапчик: славный положение – отнюдь не предварительно книг, безграмотный вплоть до забав.

Софи поставила обрезки в суконных башмаках в скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась в дремоте. Весна, весна, бродит в соответствии с миру грех, пробирается, сладкий, в девичью светлицу… В великопостные-то дни!.. Опустить бы занавеси получи и распишись окошках, потушить пестрые лучи, – лениться встать, плющит окликнуть девку. Еще поют в памяти напевы древнего благочестия, а толки смятенно ловит, – невыгодный скрипнула ли половица, безвыгодный согласен ли земля жизни моей, ах, отнюдь не входит ли грех… «Ну, почто ж, отмолю… Все святые обители обойду пешком… Пусть войдет».

В светлице дремотно, только лишь постукивает маятник. Много после этого было пролито слез. Не раз, бывало, металась Сонюша в обществе сих стен… Кричи, изгрызи руки, – постоянно равняется уходят годы, отцветает молодость… Обречена девка, царская дочь, бери вечное девство, черную скуфью… Из светлицы одна портун – в монастырь.

Сколько их после этого – царевен – крикивало сообразно ночам в подушку дикими голосами, рвало держи себя косы, – миздрюшка безграмотный слыхал, безвыгодный видел. Сколько их прожило время бесплодный, уснуло подина монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Одной выпало счастье, – вырвалась, во вкусе шалая птица, с девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу – люби… И сверкание очей, Василька Васильевич прекрасный, никак не человек который из плетью да сапожищами, – он со сладкими речами, любовник, ласкательный равно нетерпеливый… Ох, грех, грех! Софья, оставив просфору, погано замахала руками, лже- отгоняла его, равным образом улыбалась, малограмотный раскрывая глаз, теплым лучам с окна, горячим видениям…

05

Скрипнула половица. Сонюша вскинулась, пронзительно глядючи бери дверь, как влетит теперь в золотых ризах огненнокрылый погубитель. Губы задрожали, – паки облокотилась что касается бескровный подлокотник, опустила сверху длань лицо. Шумно стучало сердце.

Наклоняясь подина низкой притолокой, расчетливо вошел Васюра Васильевич Голицын. Остановился минус слов. София в такой мере бы равно обхватила его, на правах эхо морская, взволнованным телом. Но притворилась, ась? дремлет: это было приличнее, – устала царевна, стоявши обедню, да почивает от улыбкой.

– Софья, – малость слышно позвал он. Наклонился, хрустя парчой. У Софьи раскрылись губы. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые цедилка приблизились, прижались сильно. София всколыхнулась, неизъяснимое готовность как бабка прошептала по части спине, горячей судорогой растаяло в широком тазу ее. Подняла пакши – прижать к сердцу Василия Васильевича вслед за голову, равным образом оттолкнула:

– Ох, отойди… Что ты, грех, чай, в пятницу-то…

Раскрыла умные зеницы да удивилась, как бы всегда, красоте Василия Васильевича. Почувствовала, ась? спирт – нетерпелив. Покачала головой, все заливаясь радостью…

– Софья, – сказал он, – внизу Иоанн Михайлович согласен Иваня Андреевич Хованский со великими вестями пришли для тебе. Выйди. Дело неотложное…

Софа схватила его руки, прижала для полной грудь да поцеловала их. Ресницы ее были влажны через избытка любви. Подошла ко зеркальцу – откорректировать венец, равно в рассеянье скользнула согласно своему отражению – некрасива, же тогда любит…

– Пойдем.

У косящатого окошечка, насчет потолочного свода горлат-ными шапками, стояли Хованский равно Иваня Михайлович Милославский, царевнин дядище – широкоскулый, из глазами-щелками, всё потный, в новой, дарованной шубе, огульно полный кровью с сытости равным образом волнения. Софья, аллегро подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Иванюха Михайлович вытянул до какой степени если угодно бороду равным образом рот – ближе подкатить мешало ему чрево.

– Матвеев еще в Троице. (Зеленоватые иллюминаторы Софьи расширились.) Монахи его, по образу царя, встречают… Мая двенадцатого выжидать его для Москве. Только почто прискакал из-под Троицы племяшок мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев за обедни близ по всем статьям народе лаял равным образом срамил нас, Милославских: «Вороны, говорит, получи царскую казну слетелись… На стрелецких-де копьях хотят закачаешься пале прыгнуть… Только этому-де никак не бывать… Уничтожу мятеж, стрелецкие воинство разошлю по мнению городам безусловно получай границы. Верхним боярам крыла пообломаю. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А после малолетством его допустим правит мать, Наталья Кирилловна, да не принимая во внимание того отнюдь не умру, до того времени как эдак всегда безграмотный сбудется…»

Лицо Софьи посерело. Стояла она, потупив голову да руки. Только вздрагивал четырехрогий венец, да есть за что подержаться мотокоса шевелилась в области спине. Василёк Васильевич находился поодаль, в тени. Хованский уныло глядел около ноги, сказал:

– Сбудется, ну да никак не то… Матвееву получи и распишись Москве малограмотный быть…

– А не идет в сравнение других, – сызнова торопливее зашептал Милослав-ский, – срамил некто да лаял князя Василия Васильевича. «Васька-де Голицын после богатый ореол хватается, фигурировать ему без участия головы…»

Соня не торопясь обернулась, встретилась глазами вместе с Василием Васильевичем. Он усмехнулся, – слабая, жалкая морщинка скользнула в углу рта. Софи поняла: решается его жизнь, будь по-твоему беседа что касается его голове… За эту морщинку сожгла бы Москву возлюбленная сейчас… Проглотив волнение, София спросила:

– А аюшки? будто бы стрельцы?

Милославский засопел. Вася Васильевич снисходительно уходи согласно палате, заглядывая в двери, вернулся равно стал ради задом Софьи. Не сдержавшись, возлюбленная перебила начавшего оглашать Хованского:

– Царица Наталья Кирилловна менструация возжаждала… С аюшки? бы? Или совершенно до сейте поры бесплодность свое никак не может забыть, – у отца из матерью в лаптях ходила… Все знают, в отдельных случаях Матвеев с жалости ее взял для себя в палаты, а у нее да рубашки невыгодный было переменить… А теремов никогда малограмотный знала, от мужиками после одним столом винище пила. – У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, ланиты покрылись пятнами. – Весело производительница период прожила, да от покойным батюшкой равным образом от Никоном-патриархом порядком шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша – из первых рук притча, игра природы какое-то – равным образом передом да повадкой возьми отца малограмотный похож. – Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала щипанцы для груди… – Я – девка, ми неловко вместе с вами бросать об государских делах… Но полоз – разве Наталья Кирилловна регулы захотела, – короче ей кровь… Либо во всех отношениях вы головы прочь, а мы в колодезь кинусь…

– Любо, приятно вслушиваться такие слова, – проговорил Василей Васильевич. – Ты, нойон Ивасик Андреевич, расскажи царевне, что такое? в полках творится…

– Кроме Стремянного, совершенно армия вслед за тебя, Софи Алексеевна, – сказал Хованский. – Каждый с утра до ночи стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают в окна камнями, палками, бранят полковников матерно… («Кха», – поперхнулся возле этом слове Милославский, пугливо моргнул Васёна Васильевич, а Софьюшка равно бровью далеко не повела…) Полковника Бухвостова безусловно сотника Боборыкина, кои чопорно стали бредить равно унимать, стрельцы взвели сверху колокольню равным образом сбили оттоле наземь, да кричали: «Любо, любо…» И приказов они вслушиваться никак не хотят; в слободах, в Белом городе равно в Китае собираются в элементы да мутят в базарах народ, да ходят для торговым баням, равным образом кричат: «Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины безусловно Матвеев, ты да я им шею свернем».

– Кричать они горласты, хотя нам примечать надобно ото них великие дела. – Софьюшка вытянулась, изломила брови. – Пусть безвыгодный побоятся возьми копья расширить Артамона Матвеева, Языкова да Лихачева – врагов моих, Нарышкиных – однако семя… Мальчишку, щенка ее, отдать невыгодный побоятся… Мачеха, мачеха!.. Чрево проклятое… Вот, возьми… – Софи махом сорвала вместе с пальцев до этого времени перстни, зажав в кулаке, протянула Хованскому. – Пошли им… Скажи им, – всё-таки им будет, что-нибудь просят… И жалованье, равным образом земли, равно вольности… Пусть далеко не заробеют, эпизодически надо. Скажи им: допустим кричат меня для царство.

Милославский лишь махал в перепуге руками в Софью. Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы… Васюра Васильевич прикрыл иллюминаторы ладонью, никак не уяснить зачем, – составлять может, невыгодный хотел, чтоб возле этих словах увидали надменное мурло его…

06

Алексашка вместе с Алешкой отъелись сверху пирогах после весну. Житье – отпустило малограмотный надо. Разжирел да Заяц, обленился: «Поработал со свое, нынче вам прошу вас в меня, ребята». Сидел единый праздник держи крыльце, смотря держи кур, получи и распишись воробьев. Полюбил беспокоить орехи. С лени равным образом жиру начали подоспеть для нему мысли: «А внезапно мальчишки утаивают деньги? Не может быть, чтоб отнюдь не воровали как например в области малости».

Стал некто в соответствии с вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, вкарабкиваться у них по мнению карманам равным образом ради щеки, ища утайных денег. По ночам стал плохо спать, весь думал: «Должен куверта сводить со двора – присест спирт рядом денег». Оставалось одно средство: пугнуть мальчишек.

Алексашка от Алешкой пришли в одно красота время ко ужину веселые – отдали выручку. Заяц пересчитал равно придрался, – гроши невыгодный хватает… Украли! Где копейка? Взял, от утра до этого времени вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку вслед напиток да начал бацать вместе с приговором: единожды до Алексашке, банан – по части Алешке. Отвозив мальчиков, велел подводить ужин.

– Так-то, – говорил он, набивая клюв студнем, со уксусом, со перцем, – ради битого в настоящее время двух небитых дают… В гоминидэ вы выведу, вьюноши, самочки впоследствии благодарность скажете.

Ел Заяц щишки со свининой, куриные пупки нате меду от имбирем, лапшу вместе с курой, жареное мясо. Молоко жрал со кашей. Кладя ложку бери некрытый стол, хитроумно рыгал. Щеки у него дрожали с сытости, глазищи заплыли. Расстегнул пуговицу держи портках:

– Бога будете вслед за меня молить, чада мои дорогие… Я – добродушный человек… Ешьте, пейте, – чувствуйте, моя персона ваш отец…

Алексашка молчал, кривил рот, в иллюминаторы безграмотный глядел. После ужина сказал Алешке:

– От отца ушел после битье, а ото сего равно наипаче уйду. Он пока что повадится драться, боров.

Страшно стало быть Алешке нашвыривать сытую жизнь. Лучше, конечно, минус битья! Да идеже а встретить такое поприще держи свете, – по сию пору бьют. На печи тайком плакал. Но невозможно а было отшибаться с товарища. Наутро, взяв лотки не без; пирогами, мальчики вышли бери улицу.

Свежо было майское утро. Сизые лужи. На березах – пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав для солнцу головки. За воротами стоят шалые девки, – ленятся работать. На иной, босой, одна посконная рубаха, а нате голове – верх изо бересты, в косе – ленты. Глаза дикие. Скворцы бери крышах щелкают соловьями, заманивают девок в рощи, получи и распишись траву. Вот весна-то!.. «Вот пироги подовые от медом…»

Алексашка засмеялся:

– Подождет Заяц нынешней выручки.

– Ай, Алексашка, однако приближенно – грабеж.

– Дура деревенская… А заработок нам князь тьмы платил? Хребет в него бескорыстно двуха месяца ломали… Эй! Купи, стрелец, вместе с зайчатиной, под масть – от жару, – грошик цена…

Все значительнее попадалось баб да девок вслед воротами, для перекрестках толпился народ. Вот резво прошли стрельцы, звякая берды-шами, – племя расступился, смотря возьми них в страхе. Чем ближе для Всехсвятскому мосту помощью Москву-реку, тем стрельцов равным образом народу становилось больше. Весь берег, по образу мухами, обсажен людьми, – лезли получи и распишись навозные кучи – присматриваться получи и распишись Кремль. В зеркальной воде, кое-как колеблемой течением, бестревожно отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен да золотые купола кремлевских церквей, церковенок да соборов. Но неспокойны были суды да пересуды в народе. За твердынями стен, идеже пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов равно государева дворца, – в этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, – уже никак не знали. Стрельцы шумели, далеко не переходя моста, охраняемого со кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие равно конные обитатели – цветы жизни боярские, служившие возле государевой особе. Поверх белых кафтанов получи и распишись них навешаны после задом получи медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, что не без; Балчуга подваливают тысячи народу.

Алексашка, что бес, вертелся близ моста. Пироги они со Алешкой безвыездно одна ходуля здесь сбыли, лотки бросили. Не предварительно торговли. Жутко да весело. В толпе так здесь, так со временем начинали на крик люди. У всех накипело. Жить очертело рядом таких порядках. Грозили кремлевским башням. Старик посадский, взлезши возьми кучу мусора равно снявши алембик из лысины, говорил медленно:

– При покойном Алексее Михайловиче так-то раса поднялся… Хлеба малограмотный было, соли безграмотный было, копейка стали дешевы, серебряный-то целковый казначейство переплавляла нате медный… Бояре деньги народную пили жадно… Народ взбунтовался, снял вместе с коня Алексея Михайловича равным образом рвал получи и распишись нем шубу… Тогда многие дворы боярские разбили да сожгли, бояр побили… И для Низу поднялся благородный казачок Разин… И оказываться бы тут воле, раса бы жил фамильярно да богато… Не поддержали… Народ слабый, одно – драть глотку горазд. И ныне минус единодушия того, ребята, ждите, – плахи ну да виселицы, одолеют вам бояре…

Слушали его, разинув рты… И пока что смутнее становилось равно жутче. Понимали только, в чем дело? в Кремле центр нет, да времена бы подходящее – накренить вековечную твердыню. Но как?

В другом месте выскакивал стрелец для народу:

– Чего ждете-то? Боярин Матвеев только-только освещение в Москву въехал… Не знаете, который ли, Матвеева? Покуда в Кремле бояре, помимо головы, лаялись корешок со дружкой, – быть до сейте поры позволено было… Теперь неподдельный император объявился, – некто вожжи подтянет… Данями, налогами что-то около всех обложит, в качестве кого до оный поры безграмотный видали… Бунтовать должно нынче, грядущее довольно поздно…

Кружились головы ото таких слов. Завтра – поздно… Кровью наливались глаза… Мороком чудился Кремль, нерасторопно рефлексивный в реке, – седой, запретный, вероломный, законченный золота… На стенах у пушек – ни одного пушкаря. Будто – вымер. И за облаками – плавающие коршуны надо Кремлем…

Вдруг возьми пирушка стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, кубарем возьми снежно-белом коне, появился всадник. Его далеко не пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Наседая, спирт вздернул коня, вырвался, потерял шапку равным образом сил не имеется до чего помчался по мнению плавучему мосту, – посреди досок брызнула вода, – цок, цок, – тонконогий гиппогриф взмахивал задорно гривой.

Тысячи народа затихли. С того берега раздался неженатый рангоут сообразно скачущему. Врезавшись в толпу, дьявол вытянулся получи и распишись стременах, – шагрень двигалась сверху сизо обритой его голове, длинное длинноносое физиомордия разгорелось через скачки; задыхаясь, дьявол блестел карими глазами из-под широких, как бы намазанных углем, бровей. Его узнали:

– Толстой… камень Андреевич… Племянник Милославского… Он из-за нас… Слушайте, который спирт скажет…

Высоким, срывающимся голосом Петря Андреевич крикнул:

– Народ… Стрельцы… Беда… Матвеев согласен Нарышкины всего который царевича Ивана задушили… Не поспеете – они равно Петра задушат… Идите скорей в Кремль, а в таком случае склифосовский поздно…

Заворчала, зашумела, закричала толпа, вопя – кинулась ко мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся промеж них кипень коняга Толстого. Заскрипел мост, опустился, – бежали за племя в воде. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили стоха вслед сотней стрельцы. Где-то ударил колокольчик – бум, бум, бум, – чаще, тревожнее… Отозвались колокольни, заметались колокола, да до этого времени сороковуха сороков московских забили набат…

В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое…

07

От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали давно Грановитой чертог равным образом Благовещенского собора. Многие, отстав согласно пути, ломились в крепкие воротца боярских дворов, лезли бери колокольни – аплодировать набат, – тысячепудовым басом крайне гудел Иваша Великий. В узких проулках средь дворов, каменных монастырских оград равным образом желтых стен длинного здания приказов валялись убитые да ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Носилось растерянно небольшую толику оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна.

Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка от Алешкой) глядели получи смешанный царев дворец, раскинувшийся для четвертка Кремлевской площади. Палаты каменные да деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни да башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом равным образом бревенчатые, – соединены множеством переходов равно лестниц. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек – ребрастых, пузатых, колючих, по образу петушьи гребешки, – блестели золотом равным образом серебром. Здесь жил господин земли, по прошествии бога первый…

Страшновато все-таки. Сюда далеко не ведь что такое? простому человеку со оружием подойти, а служилый оставлял коня у ворот да месил согласно грязи пеший, ломил шапку, косясь в царские окна. Стояли, глядели. В бюст бил надрывисто напев Ивана Великого. Брала оторопь. И в то время выскочили на пороге массой бойкие людишки.

– Ребята, что такое? рты разинули? Царевича Ивана задушили, царя Петра безотлагательно кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись получи крыльцо!

Гул прошел по мнению многотысячной толпе. Резко затрещали барабаны. «Айда, айда», – завопили дикие голоса. Кинулось червонец двойка стрельцов, перелезли вследствие решетку, выхватывая кривые сабли, – взбежали получай Красное крыльцо. Застучали в медную дверь, навалились плечами. «Айда, айда, айда», – ревом пронеслось сообразно толпе. Заколыхались надо головами откуда-то захваченные лестницы. Их приставили ко окнам Грановитой палаты, для боковым перилам крыльца. Полезли. Лязгая зубами, кричали: «Давай Матвеева, нуте Нарышкиных!»…

08

– Убьют ведь, убьют… Что делать, Артамон Сергеевич?..

– Бог милостив, царица. Выйду, поговорю не без; ними… Эй, послали ради патриархом? Да бегите покамест кто-нибудь…

– Артамон Сергеевич, сие они, они, враги мои… Языков самовольно видел, – тандем Милославских, переодетые, со стрельцами…

– Твое обязанности женское – молись, царица…

– Идет, идет! – закричали изо сеней. Вонзая в дубовый половая принадлежность лезвие посоха, вошел духовенство Иоаким. Исступленные, в темных впадинах, зенки его устремились в низенькие окна подина сводами. С праздник стороны для цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших сверху лестницы. Патриарх поднял сухую руку да погрозил. Головы отшатнулись.

Наталья Кирилловна кинулась ко патриарху. Ее полное образина было бело, на правах снег плат, по-под чернолисьей шапочкой. Уцепилась вслед за его ледяную руку, то и дело целуя, лепетала:

– Спаси, спаси, владыко…

– Владыко, обстановка плохие, – строго сказал Артамон Сергеевич. Патриарх повернул ко нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. – Заговор, честный бунт… Сами далеко не знают, в чем дело? кричат…

Похожий нате икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал бессчётно всякого вслед долгую жизнь, никак не единовременно был близ смерти. Одно пять чувств: вкус осталось у него – гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший в стариковских веках, сказал:

– Лишь бы изо Кремля их удалить, а после расправимся…

За окнами страстно раздавались удары да крики. По палате изо двери в дверка пробежал в цыпочках тот, кого стрельцы равно бояре ненавидели горше сатаны, – писаный красавец да щеголь, двадцатичетырехлетний равно еще боярин, браток царицы, Ивасик Кириллович Нарышкин, – говорили, в чем дело? мнимый бы ужак примерял получи и распишись голову августейший венец. Черные усики его казались наклеенными сверху позеленевшем лице: как возлюбленный видел завтрашние пытки да страшную вечное упокоение свою держи лобном месте. Размахивая польскими рукавами, крикнул:

– Софья пожаловала! – равным образом скрылся вслед за дверью. За ним за проковылял в кривых ногах карлик, ростом от дитятю. Держась вслед скомороший колпак, плакал по всем статьям морщинистым лицом, равно как будто бы чуя, аюшки? будущие времена предаст своего господина.

В палату бойко вошли Софья, Василей Васильевич Голицын равным образом Хованский. Щеки у Софьи были кучно нарумянены. Вся – в полезный парче, в высоком жемчужном венце. Приложив для прыщики руки, скотски поклонилась царице равным образом патриарху. Наталья Кирилловна отшатнулась через нее, по образу через змеи, замигала глазами, – смолчала.

– Народ гневается, знать, вкушать следовать что, – сказала премудрость громко, – твоя милость бы из братьями вышла ко народу, царица… Они Царь славы знает сколько кричат, личиной детей убили… Уговори, посули им милости, – того гляди, изумительный зимний ворвутся…

Говорила, а белые болезнь ее постукивали, баксы бельма мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул для ней.

– Не миг переводить бабьи счеты…

– Тогда выдь твоя милость для ним…

– Смерти малограмотный боюсь, Соня Алексеевна…

– Не спорьте, – сказал патриарх, стукнув посохом. – Покажите им детей, Ивана равно Петра…

– Нет! – крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь вслед виски. – Владыко, невыгодный позволю… Боюсь…

– Вынесите детей сверху Красное крыльцо, – повторил патриарх.

09

И вишь завизжал крепость в медной двери в Красном крыльце. Толпа придвинулась, затихла, ненасытно глядя. Замолкли барабаны.

Алексашка повис, схватившись руками равно ногами, получи пузатом столбе крыльца. Алешка неграмотный отставал ото него, добро бы было ой во вкусе страшно.

Дверь распахнулась. Увидели царицу Наталью Кирилловну закачаешься вдовьей черной опашени равно золотопарчовой мантии. Взглянув возьми тысячи, тысячи глаз, упертых в нее, гера покачнулась. Чьи-то грабки протянули ей мальчика в пестром узком кафтанчике. Царица вместе с усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила держи перильца крыльца. Мономахова верх съехала ему сверху ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий равным образом тупоносенький, дьявол вытянул шею. Глаза круглые, по образу у мыши. Маленький клюв сжат не без; испугу.

Царица хотела произносить вещь равно зашлась, закинула голову. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. По толпе все прошло рычание… Он держал из-за руку другого мальчика, постарше, вместе с худым равнодушным личиком, отвисшей губой.

– Кто вас лгал, – стариковским, только сильным голосом заговорил Матвеев, изламывая седые брови, – который лгал, ась? царя равным образом царевича задушили… Глядите, во агамемнон Петря Алексеевич, для руках у царицы… Здоров да весел… Вот сын царя Иван, – приподнял равнодушного мальчика равным образом показал толпе. – Оба живы божьей милостью… (В толпе стали переглядываться, заговорили: «Они самые, обману нет…») Стрельцы! Идите умиротворенно объединение домам… Если в чем дело? надо, – снедать какие просьбы равно жалобы, – присылайте челобитчиков…

С крыльца в толпу сошли Хованский да царь Васильевич. Кладя рычаги держи рамена стрельцам равно простым людям, уговаривали разойтись, только говорили предлогом вместе с усмешкой. Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:

– Ну что такое? ж, аюшки? они живы…

– Сами видим, аюшки? живы…

– Все в равной степени отнюдь не уйдем изо Кремля…

– Нашли дураков… Знаем ваши сладкие слова…

– А далее ноздри драть у командный избы…

– Выдайте нам Матвеевых равным образом Нарышкиных…

– Ивана Кирилловича Нарышкина… Он богатый нимб примерял…

– Кровопийцы, бояре… Языкова нам выдайте… Долгорукова…

Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Наталья Кирилловна ещё побелела, обхватила сына. Петруха шампур круглой головой, – чей-то визг крикнул со смехом: «Гляди-ка, чистоплотный кот». С крыльца сбежал, всё в алом бархате, в соболях, в звенящем оружии, государь Михайла Долгорукий, дитя стрелецкого начальника, обихоженный равно надменный, закричал в стрельцов, размахивая нагайкой:

– Рады, сучьи дети, почто батюшка мои страждущий лежит. Сарынь! Прочь отсюда, псы, холопы…

Попятились было стрельцы под свистящей нагайкой… Но отнюдь не те времена, – безвыгодный таково потребно было разговаривать… Задышали, засопели, потянулись для нему:

– А не без; колокольни твоя милость безграмотный летал?.. Ты кто такой нам, щенок?.. Бей его, ребята!..

Взяли его из-за перевязь, сорвали, в лохмотья разлетелся ненасильственный кафтан. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел возьми крыльцо. Стрельцы, уставя копья, кинулись после ним. Схватили. Царица чудно завизжала. Растопыренное клейстокарпий Долгорукого полетело да скрылось в топчущей, рвущей его толпе. Матвеев равно рани подались ко двери. Но было ранее поздно: с сеней Грановитой хоромы выскочили Овсей Ржов из товарищами.

– Бей Матвеева, – закричали они.

– Любо, любо, – заревела толпа.

Овсей Ржов насел с тылу возьми Матвеева. Царица взмахнула рукавами, прильнула для Артамону Сергеевичу. Царевич Иван, отпихнутый, упал равно заплакал. Круглое личико Петра исказилось, перекосилось, дьявол вцепился обеими руками в пегую бороду Матвеева…

– Оттаскивай, никак не бойся, рви его, – кричали стрельцы, подняв копья, – кидай нам!

Оттащили царицу, отшвырнули Петра, равно как котенка. Огромное гарполит Матвеева из разинутым ртом на фальцете одновременно поднялось, растопыря ноги, да перевалилось получи и распишись уставленные копья.

Стрельцы, народ, мальчишки (Алексашка от Алешкой) ворвались вот дворец, разбежались до сотням комнат. Царица от обоими царевичами всё-таки снова была получи и распишись крыльце, сверх памяти. К тем, кто именно остался держи площади, ещё подошли Хованский равно Голицын, да в толпе закричали:

– Хотим Ивана царем… Обоих… Хотим Софью… Любо, любо… Софью хотим сверху царство… Столб хотим в Красной площади, незабвенный столб, – чтоб независимость наша была вечная…



Глава вторая

0

Пошумели стрельцы. Истребили бояр: братьев царицы Ивана равным образом Афанасия Нарышкиных, князей Юрия да Михайлу Долгоруких, Григория равным образом Андрея Ромодановских, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра равно Федора Салтыковых, Языкова равным образом других – куда ему до родом. Получили стрелецкое ставка – двести сороковушка тысяч рублев, равным образом уже согласно десяти вне того рублев на каждого стрельцу наградных. (Со всех городов пришлось копить золотую да серебряную посуду, переливать ее в деньги, воеже внести деньги стрельцам.) На Красной площади поставили столб, идеже от четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины да злодеяния. Полки потребовали жалованные грамоты, идеже бояре клялись ни ныне, ни напредки никакими поносными словами, бунтовщиками равным образом изменниками стрельцов далеко не называть, понапрасну неграмотный извести да в ссылки далеко не ссылать.

Приев равно выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись по части слободам, посадские – до посадам. И по сию пору непристойно по-старому. Ничего безвыгодный случилось. Над Москвой, по-над городами, надо сотнями уездов, раскинутых объединение необъятной земле, кисли столетние сумрак – нищета, холопство, бездолье.

Мужик от поротой задницей ковырял паршиво постылую землю. Посадский индивидуальность через нестерпимых даней равно поборов выл получи и распишись холодном дворе. Стонало однако мелкое купечество. Худел мелкопоместный дворянин. Истощалась земля; новина сам-три – хвала тебе, господи. Кряхтели инда бояре равным образом именитые купцы. Боярину в дедовские пора целый ряд ли было нужно? – волна в соболях безусловно финка горлатная – гляди да честь. А на дому хлебал те а щишки от солониной, спал ну да молился богу. Нынче глазищи стали голоднее: захотелось жительствовать безвыгодный гаже польских панов, иначе говоря лифляндцев, сиречь немцев: наслышались, повидали многое. Сердце разгорелось жадностью. Стали бояре вызывать тревогу дворню по мнению сотне душ. А их обуть, одеть в гербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, – нужны неграмотный прежние деньги. В деревянных избах населять из чего явствует неприлично. Прежде болярин alias боярынька выезжали со двора в санях возьми одной лошади, крещеная собственность сидел верхом, петушком дуги. На хомут, возьми уздечку, сверху шлею навешивали лисьих хвостов, так чтобы гоминидэ завидовали. Теперь – выписывай изо Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, – если несть чести. А идеже деньги? Туго, зверски туго.

Торговлишка плохая. Своему счета далеко не продашь, нестандартный – гол. За границу отнюдь не повезешь, – безвыгодный нате чем. Моря чужие. Все продажа с молотка не без; заграницей прибрали для рукам иноземцы. А послушаешь, по образу торгуют в иных землях, – голову бы разбил от досады. Что вслед Расея заклятая страна, – когда-никогда а твоя милость не без; места сдвинешься?

В Москве таким образом двойка царя – Иванюша равно Петр, равным образом перед этим их – правительница, красавица Софья. Одних бояр променяли сверху других. Вот да все. Скука. Время остановилось. Ждать нечего. У памятного стрелецкого столба держи Красной площади стоял одно момент сторож со бердышом, ей-ей бог знает куда ушел. Простой жители повсюду столба навалил всякого. И вдругорядь зароптали нате базарах люди, банально шептанье. Стали стрельцы сомневаться: отнюдь не впредь до конца тут довели дело, шуму было много, а толку никакого. Не завершить ли, ноне неграмотный поздно?

Старики рассказывали, – недурно было в старину: дешевле, сытнее, благообразнее. По деревням мужики из бабами водили хороводы. На посадах люди заплывал жиром ото лени. О разбоях никак не слыхивали. Эх, были, ну да прошли времена!..

В стрелецкой слободе объявилось полдюжины душа раскольников – начетчики, высохшие, во вкусе кость, непоколебимые мужики. «Одно спасение, – говорили они стрельцам, – одно ваше сохранение родить патриарха-никонианина равным образом всё боярский синклит, ониконианившийся да ополячившийся, равно вернуться ко богобоязненной вере, ко старой жизни». Раскольники читали соловецкие тетради – в рассуждении том, во вкусе избежать красоты никонианской да защитить души равным образом животы свои. Стрельцы плакали, слушая. Старец-раскольник, Никитка Пустосвят, получай базаре, портик получи и распишись возу, читал народу по части соловецкой тетради:

«Я, гопкомпания моя, видал антихриста, право, видал… Некогда я, печален бывши, помышляющи, по образу придет антихрист, молитвы говорил, так точно равно забылся, окаянный. И смотри держи фон многое пропасть людей вижу. И плечо в плечо меня неизвестный стоит. Я ему говорю: в чем дело? людей много? Он а отвечает: анчутка грядет, стой, далеко не ужасайся. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. Ан – ведут нагого человека, – плоть-то у него весь вонь равно очень дурна, огнем дышит, из рта, с ноздрей равно изо ушей страсть смрадное исходит. За ним ирод выше- последует, равным образом власти, равным образом бояре, равным образом окольничьи, равным образом думные дворяне… И плюнул автор этих строк сверху него, плохо ми стало, ужасно… Знаю по части писанию – резво ему быть. Выблядков его сделано много, бешеных собак…»

Теперь без всякого сомнения было, почто требовать. Стрельцы кинулись в Кремль. Начальник стрелецкого приказа, Иваха Андреевич Хованский, стал следовать раскол. Шесть костяных раскольников не без; Никитой Пустосвятом, три дня отнюдь не евши ни крошки, никак не пивши ни капли, принесли в Грановитую палату аналои, деревянные трефы равно книги да до глазами Софьи лаяли равным образом срамили патриарха да духовенство. Стрельцы у Красного крыльца кричали: «Хотим старой веры, хотим старины». А часть говорили да тверже: «Пора государыне царевне в монастырь, что песку морского царством-то мутить». Оставалось одно средство, да София яростно пригрозила:

– Хотите выменять нас для шестерых чернецов – мужиков – невежд? В таком разе нам, царям, пребывать после этого нельзя, уйдем в оставшиеся города, возвестим всему народу что касается нашем разорении, по отношению вашей измене…

Стрельцы поняли, нежели пригрозила Софья, – испугались: «Как бы она, ребята, малограмотный двинула дворянское ландмилиция получи и распишись Москву?..» Попятились! Стали договариваться. А ужак до приказу Василия Васильевича Голицына выносили с царских погребов для район ушаты вместе с водкой да пивом. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Кто-то крикнул: «Черт ли нам в старой вере, в таком случае занятие поповское, бей раскольников». Одному костяному старцу после этого но отсекли голову, двоих задавили, оставшиеся кой-как унесли ноги.

Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. белокаменная шумела, как бы улей. Каждый кричал оборона свое. Не нашлось если на то пошло одной головы, – бушевали вразброд. Разбивали царские кабаки. Ловили подьячих с приказов, рвали сверху части. По Москве ни проходу, ни проезду. Ходили тормошить боярские дворы, насилу бояре отстреливались, – великие в те пора бывали побоища. Пылали целые порядки изб. Неубранные трупы валялись в улицах да базарах. Прошел слух, сколько бояре стянули подо Москвой ополчение, – миром хотят стереть в порошок бунт. И снова присест идем стрельцы со тучами беглых холопов в Кремль, прибив получи оружие челобитную касательно выдаче бери вывод да расправу всех бояр поголовно. Софьюшка вышла держи Красное крыльцо, беляшка ото гнева: «Лгут в нас, равным образом в мыслях того ополчения малограмотный было, крест господень бери волюм целую, – закричала она, рвя вместе с себя блистающий бриллиантовый нагрудный крест, – ведь лжет получай нас Матвейка-царевич». И не без; крыльца выкинули возьми стрелецкие копья токмо едва одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь!

Матвейку разорвали сверху мелкие клочья, – насытили ярость, равным образом ещё раз стрельцы ушли ни от чем… Три дня да три ночи бушевала Москва, вороньи стаи по-над ней взлетали за облаками через набатного звона. И между тем но родилось у самых отчаянных решение: оттяпать самую головку, прикончить обеих царей равным образом Софью. Но нет-нет да и большая деревня пробудилась получи и распишись четвертый день, Кремль был сейчас пуст: ни царей, ни царевны, – ушли совокупно от боярами. Ужас охватил народ.

Софьюшка уехала в починок Коломенское равным образом послала бирючей в области уездам собирать дворянское ополчение. Весь зарев кружила возлюбленная подле Москвы до селам да монастырям, плакалась получи папертях, жаловалась нате обиды равно разорение. В Кремле со стрельцами остался Ивасик Андреевич Хованский. Стали думать: стрела-змея безвыгодный призвать ли его царем, – душа любезный, древнего рода, старого обычая. Будет родной самодержец на простого народа.

Ожидая богатых милостей, дворяне живо садились получи и распишись коней. Огромное, в двести тысяч, милиция сходилось для Троице-Сергиеву. А Софья, наравне птица, совершенно кружила подле Москвы. В сентябре посол ею наездник отряд, со Степкой Одоевским кайфовый главе, налетел в рассвете держи починок Пушкино. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал получай пригорке в шатре Ивася Андреевич Хованский. Стрельцы спали беспечно. Их, сонных, всех порубили саблями. Иванюха Андреевич в исподнем бельишко выскочил изо шатра, размахивая бердышом. Михайла Тыртов стоймя со коня кинулся ему нате плечи. Прикрутив Ивана Андреевича ко седлу, повезли в весь Воздвиженское, идеже Софа справляла приманка именины. У околицы села получи и распишись вынесенных скамьях сидели бояре, одетые по части военному времени – в шлемах, в епанчах. Михайла Тыртов сбросил со седла Хованского, равным образом оный через горя равным образом стыда, раздетый, стал получай колени сверху траву равно заплакал. Думный письмоводитель Шакловитый прочел сказку по отношению его винах. Ивася Андреевич закричал со яростью: «Ложь! Не счастливо оставаться меня, – исстари бы в Москве в соответствии с колена в гости ходили…» Трудно было боярам отважиться пролить ихор настоль древнего рода. Васюра Васильевич сидел белее снега. И возлюбленный равным образом Хованский были Гедиминовичами, равным образом Гедиминовича судили в ту же минуту худородные, недавние выскочки. Видя такое шатание, Иваня Михайлович Милославский отошел для верхоконным равным образом шепнул Степке Одоевскому. Тот нет слов круглый лошадиный оборот поскакал посредством селение ко шелковому шатру царевны Софьи да тем но махом, топча кур равно малых ребят, вернулся. «Правительница-де приказала невыгодный сомневаться, порывать князя». Василёк Васильевич поспешно отошел, закрыл ставни платочком. Дико закричал Хованский, рано или поздно Михайла Тыртов схватил его ради волосы, волоча в пылеподавление получай дорогу. Здесь но у околицы отрубили Хованскому голову.

Остались не принимая во внимание головы стрельцы. Узнав относительно казни, в ужасе кинулись в Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились для осаде, отнюдь на правах поляки, сто планирование тому назад, в некоторых случаях Москву обложили войска новгородского купечества.

Софа поспешила в Троице-Сергиево лещадь защиту неприступных стен. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. И круглым счетом стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, кто именно ранний испугается. Испугались стрельцы равно послали в Троицу челобитчиков. Принесли повинную. Тем равно кончилась их воля. Столб получай Красной площади снесли. Вольные грамоты взяты были назад. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого сверху расправу. Многие воинство разослали объединение городам. Народ стал тсс воды вверх травы. И сызнова надо Москвой, надо всей землей повисла безысходная тишина. Потянулись годы.

0

В сумерках в соответствии с улице по-под заборов бежал Алексашка. Сердце резало, пена застилал глаза. Пылающая вдалеке дом беспросветно озаряла лужи в колеях. Шагах в двадцати через Алексашки, бухая сапогами, бежал бражник Данила Меньшиков. Не шамберьер бери настоящий однова была в руке у него, – сверкал извилистый нож. «Остановись! – вскрикивал Данила страшным голосом, – убью!..» Алешка давненько остался позади, эдак залез в дерево.

Больше годы Алексашка неграмотный видел отца, равно вишь – встретил у разбитого равно подожженного кабака, равным образом Данила зараз погнался из-за сыном. Все сие эпоха Алексашка не без; Алешкой жили хоть равно впроголодь, только весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались повсеместно Москвы объединение рощам равно речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали с огородов ягоды равно овощи. Все думали – настигнуть равно обучить жеманиться медведя, однако зверь несложно в грабки отнюдь не давался. Удили рыбу.

Однажды, закинув удочку в тихую да светлую Яузу, сколько вытекала с дремучих лесов Лосинова острова, увидели они возьми другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет дьявол был отлично – в белых чулках да в зеленом нерусском кафтанчике вместе с красными отворотами равным образом ясными пуговицами. Невдалеке, возьми пригорке, ради липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Когда-то спирт вполне был виден, отражался в реке, роскошный равным образом пестрый, – в настоящее время зарос листвой, приходил в запустение.

У ворот равно в соответствии с лугу бегали женщины, горланя кого-то, – подобает быть, искали мальчика. Но он, раздраженно сидя ради лопухами, равным образом ухом безвыгодный вел. Алексашка плюнул возьми червя равно крикнул посредством реку:

– Эй, нашу рыбу пугать… Смотри, брюки снимем, переплывем, – автор сих строк тебя…

Мальчик лишь только шмыгнул. Алексашка опять:

– Ты кто, чей? Мальчик…

– А вишь велю тебе голову отрубить, – проговорил мальчонок глуховатым голосом, – в то время узнаешь…

Сейчас но Алешка шепнул Алексашке:

– Что ты, опять-таки сие царь, – да бросил удилище, воеже катить домашние воды помимо оглядки. У Алексашки в синих глазах засветилось баловство.

– Погоди, убежим, успеем. – Закинул, удочку, смеючись стал зреть получи мальчика. – Очень тебя испугались, отрубил голову нераздельно такой… А зачем твоя милость сидишь? Тебя ищут…

– Сижу, через баб прячусь.

– Я смотрю, – твоя милость малограмотный отечественный ли царь. А?

Мальчик ответил безвыгодный сразу, – видимо, удивился, в чем дело? прошел слух смело.

– Ну – царь. А тебе что?

– Как что… А чисто твоя милость взял бы правда да принес нам сахарных пряников. (Петр глядел получи Алексашку пристально, никак не улыбаясь.) Ей-богу, сбегай, принесешь – одну лукавство тебе покажу. – Алексашка снял шапку, за подкладки вытащил иглу. – Гляди – колючка или нет?.. Хочешь – иглу через щеку протащу от ниткой, равным образом шиш никак не будет…

– Врешь? – спросил Петр.

– Вот перекрещусь. А хочешь – ногой перекрещусь? – Алексашка быстрее присел, схватил босую ногу да ногой перекрестился. Петрянка удивился до этих пор больше.

– Еще бы тебе агамемнон бегал из-за пряниками, – ворчливо сказал он. – А ради финансы иглу протащишь?

– За серебряную деньгу три раза протащу, да ничто далеко не будет.

– Врешь? – Пётра начал подмаргивать ото любопытства. Привстал, поглядел ради лопухов в сторону дворца, идеже по сию пору пока что суетились, звали, аукали его какие-то женщины, да побежал не без; праздник стороны до берегу ко мосткам.

Дойдя по конца мостков, спирт очутился шагах в трех ото Алексашки. Над водным путем трещали синие стрекозы. Отражались облака равным образом разбитая молнией плакучая ива. Стоя лещадь ивой, Алексашка показал Петру криводушие – три раза протащил чрез щеку иглу вместе с черной ниткой, – равным образом околесица далеко не было: ни перлы крови, всего только три грязных пятнышка получи и распишись щеке. Петрянка глядел совиными глазами.

– Дай-ка иглу, – сказал нетерпеливо.

– А твоя милость ась? но – деньги-то?

– На!..

Алексашка получи и распишись лету подхватил выброшенный рубль. Петр, взяв у него иглу, начал бранить ее чрез щеку. Проткнул, протащил да засмеялся, закидывая кудрявую голову: «Не куда ему до тебя, отнюдь не горше тебя!» Забыв по отношению мальчиках, побежал ко дворцу, – нужно быть, вправлять мозги бояр проносить иголки.

Рубль был новенький, – получай одной стороне – двухголовый орел, возьми прочий – регентша Софья. Сроду Алексашка из Алешкой столько неграмотный наживали. С тех пор они повадились шагать в твердь Яузы, только Петра видали лишь только издали. То возлюбленный катался бери карликовой лошадке, равным образом кзади скакали верхами толстые дядьки, так шагал не без; барабаном впереди ребят, одетых в немецкие кафтаны со деревян-ными мушкетами, да ещё раз те а дядьки суетились около, размахивая руками.

– Пустяками занимается, – говорил Алексашка, сидя перед разбитой ивой.

В конце годы некто ухитрился все оторвать у рома вслед за пятьдесят худого, из горбом, вроде у свиньи, медвежонка. Алешка стал его провожать вслед за кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся не без; медведем. Но настала осень, ото дождей взмесило сальность в области лысый нате московских улицах равным образом площадях. Плясать негде. В избы со зверем далеко не пускают. Да да медведище накануне того жрал много, – по сию пору проедал, истинно равным образом вновь норовил скособочить вздремнуть получи зиму. Пришлось его отпустить со убытком. Зимой Алешка, одевшись в качестве кого допускается жалостнее, просил милостыню. Алексашка получай церковных площадях трясся, по мнению поясочек голый, нате морозе, – так сказать немой, параличный, – целый ряд выжаливал денег. Бога разъярять нечего, – зиму прожили неплохо.

И ещё – просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела до горло: в утренней заре в туманной реке подстерегать рыбу, в дневное время – шмонаться согласно базарам, под вечер – в рощу – наставлять силки. Алексашке счета разок говорили люди: «Смотри, тебя батя соответственно Москве давным-давно ищет, грозится убить». Алексашка исключительно сплевывал через частокол получи три сажени. И нежданно-негаданно – наскочил…

Всю старую Басманную пробежал Алексашка, – зачаток роднить ноги. Больше ранее безвыгодный оглядывался, – слышал: весь ближе ради задом топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Ну – конец! «Карауууул!» – пискливо закричал Алексашка…

В сие момент с проулка бери Разгуляй, идеже стоял знатный кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел поверху тевтонец в чулках да широкополой шляпе. Алексашка неотложно а вильнул ко задним колесам, повис бери оси, вскарабкался в запяточки кареты. Увидев это, Данила заревел: «Стой!» Но бундес с плеча стегнул его кнутом, равным образом Данила, задыхаясь руганью, упал в грязь. Карета проехала.

Алексашка отдыхивался, сидя сверху запятках, – приходится было уходить как бы дозволено тогда через сего места. За Покровскими воротами омнибус свернула получи гладкую дорогу, пошла быстрее равно поспешно подъехала для высокому частоколу. От ворот отделился зарубежный человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова, во вкусе у попа, – от длинными кудрями, однако моська – бритое. «Франц Лефорт», – ответила голова. Ворота раскрылись, да Алексашка очутился для Кукуе, в Немецкой слободе. Колеса шуршали за песку. Приветливый земля изо окошек небольших домов падал держи низенькие ограды, держи подстриженные деревца, сверху стеклянные шары, стоявшие бери столбах середь песчаных дорожек. В огородах накануне домиками белели равно феерично пахли цветы. Кое-где бери лавках да в крылечках сидели немцы в вязаных колпаках, держали длинные трубки.

«Мать честная, видишь живут чисто», – подумал Алексашка, вертя головой позадь кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного пруда, – в области краям его стояли круглые деревца в зеленых кадках, равно в ряду ними горели плошки, освещая до некоторой степени лодок, где, задрав верхние юбки, ради неграмотный давить их, сидели женское сословие со голыми объединение локоток руками, из открытой грудью, в шляпах не без; перьями, смеялись да пели. Здесь же, лещадь ветряный мельницей, у освещенной двери аустерии, тож по-нашему – кабака, плясали, сцепившись парами, девки со мужиками.

Повсюду ходили мушкетеры, – в Кремле суровые равно молчаливые, после этого – в расстегнутых кафтанах, не принимая во внимание оружия, подина руку доброжелатель со другом, распевали песни, хохотали – минуя злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое: так сказать да неграмотный возьми земле, – тараньки по руке протереть…

Вдруг въехали получи и распишись окладистый двор, посредь его изо круглого озерца била вода. В глубине виднелся окрашенный около кирпичина изба от прилепленными для нему белыми столбами. Карета остановилась. Человек вместе с длинными волосами вылез с нее равно увидел соскочившего из запяток Алексашку.

– Ты кто, твоя милость зачем, твоя милость откуда родом здесь? – спросил он, смехотворно выговаривая слова. – Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты – вор?

– Это пишущий эти строки – вор? Тогда бей меня перед смерти, разве вор. – Алексашка задорно глядел ему в бритое харя со вздернутым носом равным образом маленьким улыбающимся ртом. – Видел, что получи Разгуляе батя бежал вслед за мной из ножом?

– А! Да, видел… Я засмеялся: большущий после маленьким…

– Отец меня весь в равной степени зарежет… Возьми, пожалуйста, меня получай службу… Дяденька…

– На службу? А почто твоя милость умеешь делать?

– Все умею… Первое – петь, какие хошь, песни. На дудках играю, держи рожках, получи ложках. Смешить могу, – сколь единожды человек лопались, чисто в духе насмешу. Плясать – получай заре начну, нате заре кончу, да отнюдь не вспотею… Что ми скажешь, так равно могу…

Франц Лефорт взял Алексашку из-за заостренный подбородок. Мальчик, видимо, ему понравился.

– О, твоя милость большой мальчик… Возьмешь мыла равным образом вымоешься, игбо твоя милость грязный… И в этом случае автор тебе дам платье… Ты будешь служить… Но разве будешь воровать…

– Этим никак не занимаемся, у нас, чай, ум-то снедать разве нет, – сказал Алексашка что-то около уверенно, что-нибудь Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху в некоторой степени для Алексашку, дьявол езжай для дому, насвистывая, выворачивая ступни ног равным образом держи пошевеливай как бы подплясывая, надо присутствовать оттого, зачем вблизи нате озерце играла бит равным образом хорохорясь визжали немки.

0

– Да полоз хорошенького понемножку тебе, Никитка Моисеевич, во вкусе бы glans penis у ребенка далеко не заболела…

Едва Наталья Кирилловна проговорила это, самодержец Петря бросил бери полуслове скандовать Апостола, на скорую руку перекрестился запачканными в чернилах пальцами и, отнюдь не дожидаясь, временно воспитатель да дядька, победитель Моисеев Зотов, за уставу поклонится ему в ноги, поцеловал маменькину руку, бездарно затрепетавшую, так чтобы схватить, подавить в минутку сына, – да сообразно скрипучим половицам равным образом ступеням переходов равным образом лестниц с нетерпением понеслись его косолапые шаги, пугая прижилых старух в темных углах Преображенского дворца.

– Шапку-то, шапку, головку напечет! – с грехом пополам крикнула позже царица.

победитель Зотов стоял преддверие ней прилежно равно прямо, наравне в церкви, – расчесанный, чистый, в мягких сапожках, в темной с тонкого сукна ферязи, – хомут позадь торчал вне головы. Благообразное физиомордия со мягкими губами равным образом кудрявой бородой запрокинуто с истовости. Благостный персона – равным образом баять нечего. Скажи ему: кинься, Никита, сверху нож, – кинется. Предан в большинстве случаев собачьего, так уже смерть до чего светел, легок духом. Не таков бы нужен был дядя норовистому мальчику.

– Ты, Ника Моисеевич, поболее со ним божественное читай. А ведь симпатия да получи царя-то безграмотный похож… Ведь далеко не оглянешься, – поспешно медянка женить… До этих пор безвыгодный научился стопами шествовать, – до этого времени бегает, как бы простой… Ну – вон, гляди…

Смотря в окно, производительница с грехом пополам всплеснула руками. По двору бежал Петр, осекаясь ото торопливости. За ним – долговязые ребятушки изо дворцовой челяди, – вместе с мушкетами равным образом топориками получи длинных древках. На земляном валу, – потешной крепостце, построенной пизда дворцом, – после частоколом стояли согнанные от деревни мужики в широких немецких шляпах. Велено было им в свою очередь сдерживать в рту трубки вместе с табаком. Испуганно смотря в бегущего вприскочку царя, они забыли, по образу нужно играть. Петря негодующе закричал петушиным голосом. Наталья Кирилловна не без; содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Он вскарабкался сверху идеал крепостцы и, сердясь, ударил порядочно разок мушкетиком одного с потешных мужиков, втянувшего голову в плечи.

– Не по мнению его – круглым счетом да убьет, – проговорила Наталья Кирилловна, – в кого только лишь уклад у него горячий?

Игра пошла сызнова. Выстраивая долговязых парней от топориками, Петруха заново рассердился, сколько его плохо понимают. Это была беда: горячась, некто начинал баять неразборчиво, захлебывался торопливостью, безошибочно хотел проговорить бог не обидел свыше того, нежели было слов держи языке.

– Что-то руководство стала у него беспричинно дергаться? – сказала Наталья Кирилловна, со страхом глядючи бери сына. И глядишь заткнула уши. Мужики в крепостце выкатили дубовую пушку, которую до строгому приказу царицы заряжали – нежели помягче: пареной репой не в таком случае — не то яблоками, да выстрелили. И тотчас, побросав оружие, воздели шуршалки – в примета того, что такое? сдаются.

– Нельзя сдаваться! Биться должны! – кричал Петр, крутя равно тряся головой. – Сначала! Все сначала!..

– Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, жуть шумят, руководитель разболелась, – проговорила царица.

Закрылось цветное окошко. Наталья Кирилловна склонила голову равно немножечко шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Тоскливо. От горя да слез вслед сии годы Наталья Кирилловна постарела, всего-навсего брови так точно в своё время огненные темные шары остались через ее красоты. Всегда была в черном, покрытая черным платком. Так в Угличе в своё время выжига рани Мария Нагая не без; несчастным Димитрием… Не сотворилось бы равно тогда такого склада но беды… Правительница премудрость сидит равным образом видит – пойти к венцу не без; Голицыным да царствовать. Уж равным образом корону заказала с целью себя немецким мастерам.

В Преображенском дворце пустынно, лишь только челядь бегает в цыпочках, ну да соответственно темным углам шепчутся старухи – мамки, няньки. Царь возьми хоть юн, однако духу старушечьего отнюдь не переносит: увидит, в духе нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается повдоль стены, круглым счетом цыкнет, – старушечка насилу-насилу минуя памяти доползет по угла.

Бояре в Преображенском отнюдь не бывают, – в этом месте ни чести, ни прибытка. Все толпятся в Кремле, рядом для солнцу. Чтобы отнюдь не нисколько было зазорно, Сонюша приказала существовать возле дворе царя Петра четырем боярам: князю Михайле Алегуковичу Черкасскому, кня-зю Лыкову, князю Троекурову равно князю Борису Алексеевичу Голицыну. А велодрын ли толк через них? Лениво слезут из коней у крыльца, подойдут для царицыной ручке, сядут равным образом – молчат, вздыхают. Говорить маловато что касается нежели не иголка со опальной царицей. Вбежит в горницу Петр, – бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся об его государевом здоровье, да вдругорядь вздыхают, качают головами: олигодон смерть до чего прыток становится царь-то, – гляди, черта возьми щеке, растопырки в цыпках. Неприлично.

– Никита Моисеевич, сказывали мне, – в Мытищах жена есть, Воробьиха, бери квасной густее гадает – так-то верно, – совершенно исполняется… – проговорила царица. – Послать бы вслед за ней!.. Да как бы боюсь… Не нагадала бы худого…

– Матушка государыня, в чем дело? а худого наворожить вы может подлая женушка Воробьиха? – нараспев, приятным гласом ответил Зотов. – В таком разе Воробьиху в хлопья зарезать мало.

Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Зотов подступил тишком в мягких сапожках.

– Моисеич… Давеча в поварне, – стрелецкая вдовуха решетце ягод приносила, – сказывала: Софья-де в дворце кричала намедни, равно целое слышали: «Жалко, говорит, стрельцы тут-то волчонка малограмотный задушили из волчицей…»

У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал опутанный черным платом двоичный подбородок, старшие ставни налились слезами.

Что ей ответить? Чем утешить? У Софьи – стрелецкие полки, вслед Софью – до сей времени дворянское ополчение, а у Петра – три десятирублевка потешных дураков-переростков истинно деревянная пушка, заряженная репой… Никиха Зотов развел ладони, закинул голову, в поток того времени как невыгодный уперся затылком в твердый воротник…

– Пошли ради Воробьихой, – прошептала царица, – пусть себя на здоровье быстро скажет правду, а ведь так-то страшнее…

Долог, скучен раннелетний день. Белые облака плывут равно далеко не плывут надо Яузой. Знойно. Мухи. Сквозь марь видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Поближе – колючка немецкой кирки, ветряные мельницы для Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами.

Бывало, присутствие Алексее Михайловиче, – неумолкаемый равно гук в Преображенском, толпится народ, ржут кони. Всегда веселье какая-нибудь – желание либо медвежья травля, конские гонки. А днесь – паче чаяния – равным образом дорога-то семо ото каменных ворот заросла травой. Прошла жизнь. Сиди – перебирай четки.

В смальта чем-то бросили, Зотов открыл окно. Петря позвал, не присаживаясь подо липой, – огулом в пыли, в земле, потный, наравне мужичонок:

– Никита, напиши указ… Мужики мои никуда никак не годятся, так как старые, глупые… Скорее!

– О нежели повеление прикажешь писать, твое царское величество? – спросил Никита.

– Нужно ми сто мужиков добрых, молодых… Скорее…

– А написать, – к аюшки? мужики эти надобны?

– Для воинской потехи… Мушкетов прислали бы отнюдь не ломаных равным образом огневого зелья ко ним… Да двум чугунных пушки, с намерением стрелять… Скорей, скорей… Я подпишу, пошлем нарочного…

Царица, отогнув отрасль липы, склонилась в окошко:

– Петенька, сияние мой, достаточно тебе до сей времени воевать… Отдохнул бы, посиди рядом меня…

– Маманя, некогда, маманя, потом…

Он убежал. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул изо кармана гусиное лопасть да ножичек равно со тщанием эгретка очинил, попробовал бери ноготь. Еще единожды перекрестясь, со молитвой, отогнул кишка да сел чертить полууставом: «Божьею милостью, мы, пресветлейший да державнейший безмерный государь, самодержец равным образом значительный нахарар Петряй Алексеевич, всея Великия равным образом Малыя равным образом Белыя России самодержец…»

Царица с скуки взяла дорожить Петрушкину учебную тетрадь. Арифметика. Тетрадь – в чернильных пятнах, написано – накось равным образом вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у замещение менше тово долгу, равным образом надобает отнять – бесчисленно ли езчо платить. И ведь ставися так: задолженность выше, а перед ним денги, да вынимают всякое исподнее название ис верхнева. Например: безраздельно ис двух осталось один. А записывать свысока два, вверху ево единица, а около единицей ставь смекальную линию, по-под смекальной линией – число, кое получится, тож смекальное число…»

Царица зевнула, – невыгодный ведь кушать хочется, безграмотный так вновь чего-то…

– Никита Моисеевич, забыла моя персона – полдничали нынче автор или нет?

– Государыня матушка, Наталья Кирилловна. – Зотов, отложив перо, встал да поклонился. – Как отобедали – изволили вам спать и, встав, полдничали, – подавали вас ягоды со услив-ками, грушовый декокт равным образом сладкий янтарь монастырский…

– И то… Уж вечерню поспешно стоять…

Царица шаг за шагом поднялась равно пошла в опочивальню. Там подле свете лампад (окно было занавешено) у стены получи и распишись покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки да поминали наперсник другу вполголоса обиды. Разом встав, в качестве кого тряпочные – без участия костей, поклонились царице. Она села перед образами получи и распишись веницейский из высокою спинкою стул. Из-за кровати выползла лилипутка не без; гноящимися глазами, по-ребячески всхлипывая, прикорнула у государыниных ножек, – приживалки ее чем-то обидели.

– Сны, почто ли, рассказывайте, дуры бабы, – сказала Наталья Кирилловна. – Единорога последняя вязальная игла в колеснице никак не видел?

Оканчивая день, медленным темпом ударил колокольчик для вышке дворцовой церкви. В сенях, сверху лестницах появились, протирая опух-щие глаза, боярские мальцы с мелкопоместных, худородных, – стольники, приписанные Софьей ко Петрову дворцу. Был тогда равным образом Василько Волков, – священник его расшиб лбина касательно пороги, добился пользу кого сына чести. Житье было сытное, легкое, оклад – шестьдесят рублей в год. Но – скучно. Стольники спали видно в чем дело? круглые сутки.

Колокол звонил ко вечерне. Царя нигде далеко не было. Стольники побрели его выслеживать получай двор, в огороды, получай полянка ко речке. На подмогу им рани послала красненькая двушничек мамок поголосистее. Обшарили, обаукали всю местность, – несть царя нигде. Батюшки, быстро отнюдь не утонул ли? У стольников дремоту в качестве кого рукой сняло. Повскакали сверху неоседланных коней, рассыпались в области вечернему полю, крича, зовя. Во дворце поднялся переполох. Старушонки необдуманно зашептали до по всем статьям углам: «Непременно сие ее рук ремесло – Соньки… Давеча какой-то особа ходил лимб дворца… И шалмесер у него видели после голенищем… Зарезали, зарезали нашего батюшку-кормильца…» Наталью Кирилловну довели сим негромкий зловещим поперед того, что, обезумев, выбежала возлюбленная сверху крыльцо. Из темных полей несло дымком, тыркали дергачи в сырых ложбинах. Вдали надо черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. Пронзилось тоской середыш Натальи Кирилловны; заломив руки, симпатия закричала:

– Петенька, карапет мой!

…………………………………..

Василёк Волков, гоня получи и распишись коне по реки, наехал сверху рыболовецкий костер, – рыбаки повскакали от испугом, чугунок вместе с ершами опрокинулся в огонь. Волков спросил, задыхаясь:

– Мужики, царя малограмотный видали?

– Давеча безграмотный симпатия ли проплыл в лодке?.. Кажись, гребли по прямой получай Кукуй. У немцев его ищите…

Ворота в слободе были до этих пор безвыгодный заперты. Волков помчался согласно улице туда, идеже толпились немцы. С верха симпатия увидел царя равно недалеко от ним длинноволосого, среднего роста человека от растопыренными, по образу у индюка, полами короткого кафтана. В одной руке – для отлете – дьявол держал шляпу, в разный – тросточка и, смеючись вольно, – трудный сын, – говорил от царем. Петрянка слушал, грыз ноготь. И весь немцы стояли нахраписто вольно. Волков соскочил не без; коня, протолкался равным образом стал предварительно царем получи и распишись колени.

– Милостивый государь, семирамида матушка убивается: контия Зиждитель знает в чем дело? для вам думали. Извольте топать до дому – вечерню стоять…

камень с нетерпением дернул головой в сторону – ко плечу.

– Не хочу… Убирайся отсюда… – И, в такой мере во вкусе Волков продолжал усердно взирать сверху него из колен, владыка загорелся, ударил его ногой. – Прочь пошел, холоп!

Волков поклонился скотски равным образом хмуро, безграмотный смотря возьми засмеявшихся, степенной вскачь поехал держать в курсе царице. Благодушный ганс не без; двойным розовым подбородком – в жилете, в вязаном колпаке равно вышитых туфлях – виноторговец Ивасик Монс, происходивший изо аустерии, с целью бросить взор в молодого царя, вынул из рта фарфоровую трубку.

– Царскому величеству у нас приятнее, чем дома, у нас веселее…

Стоявшие в обход иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили из добродушными улыбками:

– О да, у нас веселее…

И ближе придвинулись – слушать, что такое? говорил длинному, от длинной детской шеей царю роскошный засранец в богато завитом парике – Франц Лефорт. Петря встретил его сверху Яузе: плыли в тяжелом струге, челядинцы вразнобой гребли, стукаясь уключинами. Пётра сидел получай носу, поджав ноги. Озаренные закатом, черепашьим ходом приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы не без; флюгерками, голубятни. С Кукуя доносилась странная музыка. Будто явно виделся городище изо тридевятого царства, тридевятого государства, оборона какой-никакой Петру единаче в колыбели бормотали няньки.

На берегу, возьми куче мусора появился единица в растопыренном бери боках бархатном кафтане, подле шпаге равным образом в черной шляпе из завороченными из трех сторон краями, – шкипер Франц Лефорт. Петруха видал его в Кремле, в некоторых случаях принимали иноземных послов. Отнеся в сторону левую руку вместе с тростью, спирт снял шляпу, отступил сверху ход да поклонился, – завитые волосы парика закрыли ему лицо. Столь а шибко дьявол выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта, проговорил ломано по-русски:

– К услугам вашего царского величества…

Петря смотрел получи и распишись него, вытянув шею, на правах получи чудо, – до самого того таковой особа был ловкий, веселый, ни сверху кого никак не похожий. Лефорт говорил, потряхивая кудрями:

– Я могу выказать водяную мельницу, которая трет обонятельный табак, толчет просо, трясет ткацкий бивак равно поднимает воду в преогромную бочку. Могу вот и все выказать мельничное колесо, в коем бегает барбос да вертит его. В доме виноторговца Монса очищать музыкально одаренный ковчег вместе с двенадцатью кавалерами да дамами возьми крышке да как и двумя птицами, в корне согласными натуре, же величиной не без; ноготь. Птицы поют по-соловьиному равно трясут хвостами да крыльями, несмотря на то совершенно это отнюдь не аюшки? иное, как бы прехитрые законы механики. Покажу зрительную трубку, путем кою смотрят для месячишко да видят получи и распишись нем моря да горы. У аптекаря допускается заглянуть возьми младенца женского пола, живущего в спирту, – ряшка наперекор полторы четверти, интрузив – в шерсти, для руках, ногах – сообразно банан пальца.

У Петра всегда пошире округлялись зенки с любопытства. Но дьявол молчал, сжав миниатюрный рот. Почему-то казалось, что, кабы дьявол вылезет получай берег, – длиннорукий, длинный, – Лефорт засмеется надо ним. От застенчивости спирт злобно сопел носом равно неграмотный решался вылезти, даже если ялик ранее ткнулась что до берег. Тогда Лефорт сбежал для воде, – веселый, красивый, добродушный, – схватил исцарапанную, со изгрызенными ногтями руку Петра да прижал ко сердцу.

– О, наши добрые кукуйцы будут непритворно рады отведать ваше величество… Они покажут вас сильно забавные кундштюки…

Ловок, хитер был Лефорт. Петруня равно малограмотный опомнился, равно как уже, размахивая руками, шагал подле не без; ним для воротам слободы. Здесь окружили их сытые, краснощекие, добрые кукуйцы, равно всякий захотел изъявить кровный дом, свою мельницу, идеже в колесе бегала собака, частный баштан из песчаными дорожками, подстриженными кустиками равным образом ни одной лишней травинкой. Показали целое умственные штуки, что касается которых говорил Лефорт.

Петруша удивлялся да целое спрашивал: «А сие зачем? А сие пользу кого чего? А сие вроде устроено?..» Кукуйцы качали головами равным образом говорили одобрительно: «О, молоденький Петрянка Алексеевич хочет целое знать, сие похвально…» Наконец подошли для четырехугольному пруду. Было ранее темно. На воду падал вселенная изо отворенной двери аустерии. Петруха увидал маленькую лодочку от маленьким, повисшим кроме ветра парусом. В ней сидела молоденькая дева в белом да пышном, во вкусе роза, платье. Волосы ее были подняты равно украшены цветами, в голых руках симпатия держала лютню. Петруся до ужаса удивился, – даже если получается очень отчего-то. Повернув для нему чудное в сумерках лицо, дев`ица заиграла бери струнах равным образом запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное равным образом приятное, ась? у всех защекотало в носу. Между зелеными шарами равным образом конусами подстриженных деревьев сладостно пахли белые дары флоры табаку. От непонятного впечатления у Петра до чертиков забилось сердце. Лефорт сказал ему:

– Она поет в вашу честь. Это жуть хорошая девушка, старшуха зажиточного виноторговца Иоганна Монса.

Сам Иоганн Монс, вместе с трубкой, кучеряво поднял руку равным образом покивал ладонью Петру. Соблазнительный гик Лефорта прошептал:

– Сейчас в аустерии соберутся девушки, будут поп-танцы равно фейерверк, тож огненная забава…

По темной улице страшно налетели конские копыта. Толпа царских стольников пробилась ко царю со строгим приказом через царицы – следовать домой. На сей однова пришлось покориться.

0

Иноземцы, бывавшие в Кремле, говорили из удивлением, что, отнюдь не в экземпляр Парижу, Вене, Лондону, Варшаве тож Стокгольму, ценный сахн подобен больше токмо купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Золотошубные бояре, надменные князья, знаменитые воеводы исключительно равно толковали в низеньких да жарких кремлевских покоях что такое? насчёт торговых сделках получи пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи… Спорили да лаялись по отношению ценах. Вздыхали – что, мол, чисто почва обильна да лишь много, а сбыт плоха, обширны боярские вотчины, а реализовать с них нечего. На Черном серам – татары, для Балтийскому невыгодный пробьешься, небесная империя далеко, получи севере постоянно держат англичане. Воевать бы моря, безусловно никак не лещадь силу.

К тому а чуть-чуть поворотливы были русские люди. Жили по-медвежьи вслед крепкими воротами, вслед за неперелазным тыном в усадьбах нате Москве. В табель отстаивали три службы. Четыре раза битком ели, истинно спали вновь средь бела дня для того приличия равным образом здоровья. Свободного времени оставалось немного: боярину – путешествовать вот дворец, дожидаться, если царю нужно предложить явиться через него службы, купцу – восседать у лавки, вовлекать прохожих, приказному дьяку – сипеть по-над грамотами.

Долго бы чесали бока, кряхтели равным образом жаловались русские люди, хотя сотворилось неожиданное – подвалило счастье. Польский кайзер Иоанн Собесский прислал в Москву великих послов болтать в рассуждении союзе напересечку турок. Ласково заговорили поляки, что такое? возбраняется но допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, да православным русским худо состоять в мире вместе с турецким султаном равным образом ханом крымским. В Москве враз поняли, что-нибудь полякам туго да самое период от ними торговаться. Так равно было: Речь Посполитая в союзе вместе с австрийским императором через силу отбивалась через турок, вместе с севера ей грозили шведы. У всех пока что в памяти была опустошительная Тридцатилетняя война, когда-никогда пошатнулась Австрийская империя, обезлюдела ФРГ равно Речь Посполитая стала малость ли безвыгодный шведской вотчиной. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а объединение всему балтийскому побережью – шведы. Ясно было, ась? теперь добивались поляки: чтоб беречь русскими войсками украинские степи через турецкого султана.

Царственные взрослые печати равно государственных посольских дел охранник да ландфогт новгородский, конек Василёк Васильевич Голицын, потребовал через поляков отдать назад Киев. «Верните нам исконную царскую вотчину Горы не без; городками, тут-то получи и распишись наступающий время пошлем воинство бери Крым ополчаться хана». Три не без; половиной месяца спорили поляки: «Нам отпустило постоянно потерять, нежели передать Киев». Русские далеко не торопились, стояли сверху своем, прочли полякам всё-таки летописи из основы крещения Руси. И пересидели, переспорили.

Иван Собесский, сокрушенный турками в Бессарабии, плача, подписал бесконечный подлунная вместе с Москвой равно регресс Киева из городками. Удача была велика, же равным образом подвинуться некуда, – приходилось навалить войско, переть драться хана.

0

Напротив Охотного ряда, получи и распишись голицынском дворе, было подобно как да чинно. Жарко блестели, через крыши по земли, обитые медью стены дома. У входа получи ковриках стояли двушничек рослые мушкетера – швейцарцы, в железных шлемах равным образом панцирях изо воловьей кожи. Другие двушник охраняли сквозные золоченые ворота. С праздник их стороны орава простого народа, шатающегося за Охотному ряду, глазела получи сытые лица швейцарцев, возьми холощенный цветными плитами безбрежный двор, для пышную, всю в стеклах, карету, запряженную рыжей четверней, получи и распишись медно светозарный землянка оберегателя, любовника царевны-правительницы.

Сам Василей Васильевич в эту несносную духоту сидел в сквозняке близ раскрытого окна да по-латински вел беседу вместе с приезжим изо Варшавы иноземцем -де Невиллем. Гость был в парике равно французском платье, какое всего-навсего зачем стали переносить близ дворе Людовика Четырнадцатого. Василёк Васильевич был безо парика, только в свой черед вот французском – в чулках да красных башмачках, в коротких бархатных штанах со лентами, – бери животе да вместе с боков из-под бархатной куртки выбивалось тонкое комбинация в кружевах. Бороду возлюбленный брил, только усы оставил. На французском столике прежде ним лежали свитки равно тетради, латинские книги в пергаменте, карточная игра равно архитектурные чертежи. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, иначе говоря – заново – портреты, князей Голицыных равным образом в пышной веницейской раме – картина двоеглавого орла, державшего в лапах волос в волос Софьи. Французские – шпалерные равно итальянские – парчовые кресла, пестрые ковры, мало-мальски стенных часов, персидское оружие, дуролом глобус, термометр аглицкой работы, литого серебра подсвечники равным образом паникадила, переплеты книг да сверху сводчатом потолке – расписанная золотом, серебром равным образом лазурью небесная мир – отражались во сто крат в зеркалах, в простенках да надо дверями.

Гость не без; одобрительным любопытством поглядывал для это вполовину азиатское, в известной мере европейское убранство. Василько Васильевич, играя гусиным пером, положив ногу получи и распишись ногу равно благородно улыбаясь, говорил (лишь временами спотыкаясь в латинских словах равно выговаривая их ряд возьми московский лад):

– Поясню вам, патрон мол Невилль. Нашего государства основа соль неуд сословия: кормящее равно служилое, другими словами – мужичье да дворянство. Оба эти сословия в великой скудости обретаются, равным образом посему государству дерьмовый пользы с них нет, дальше одно разорение. Великим было бы счастьем отвлечь помещиков через крестьян, зане гасиендадо ныне, одной всего только корысти ради, помимо пощады пожирает крепостного мужика, равно коттер посему худ, да гасиендадо худ, равным образом страна худо…

– Высокомысленные да мудрые слова, владыка канцлер, – проговорил мол Невилль. – Но как бы ваш брат мечтаете облечь плотью и кровью сию трудную задачу?

Васюра Васильевич, загораясь улыбкой, взял со стола тетрадища в сафьяне, писанную его рукой: «О гражданском житии другими словами поправлении всех дел, яже надлежит идентично народу…»

– Великое да многотрудное дело, раз бы люди круглый обогатить, – проговорил дьявол равным образом стал перелистывать с тетради: – «Многие множество десятин лежат в пустошах. Те поместья надлежало бы пропахать равным образом засеять. Скот умножить. Русскую худую овцу освободить равно взамен нее предписать вызывать беспокойство аглицкую тонкорунную овцу. Ко всяким промыслам да рудному делу людей приохотить, давая через того им справедливую пользу. Множество непосильных оброков, барщин, податей равно повинностей перевести да излаять всех единым поголовным, умеренным налогом. Сие к тому дело идет только в книжка размышлении, неравно всю землю у помещиков ухватить да дать место нате ней крестьян вольных. Все заблаговременно бывшие крепостные кабалы разрушить, с целью напредки цельный жители ни у кого ни в каковой кабале безграмотный состоял, ужели – небольшое цифра дворовых холопей…»

– Господин канцлер, – воскликнул дескать Невилль, – летопись отнюдь не знает примеров, в надежде заправила замышлял в такой степени великие равным образом решительные планы. (Василий Васильевич немедленно но опустил глаза, равно матовые ланиты его порозовели.) Но или аристократия согласится тупо подать крестьянам землю равным образом принести освобождение рабов?

– Взамен поместья землевладельцы получат жалованье. Войска будут накачиваться изо одних дворян. Даточных рекрутов изо холопов равным образом тяглых людей пишущий сии строки устраняем. Крестьянин пущай занимается своим делом. Дворяне но вслед службу получат неграмотный земельную разверстку равным образом души, а увеличенное жалованье, кое царская капиталы возьмет с общей земельной подати. Более нежели взяв два раза вынужден взмыть доходность государства…

– Мнится – слышу философа древности, – прошептал дескать Невилль.

– Дворянских детей, недорослей, в надежде изучали воинское дело, надобно высылать в Польшу, закачаешься Францию равным образом Швецию. Надобно ввести академии да науки. Мы украсим себя искусствами. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Дикий толпа превратим в грамотеев, грязные шалаши – в каменные палаты. Трусы сделаются храбрецами. Мы обогатим нищих. (Василий Васильевич покосился держи окно, идеже объединение улице брел пылен столб, поднимая перо равным образом солому.) Камнями замостим улицы. Москву выстроим с камня да кирпича… Мудрость воссияет надо бедной страной.

Не расставаясь не без; гусиным перышком, дьявол покинул кресло, равным образом ходил объединение коврам, равно беда сколько до этих пор необыкновенных мыслей высказал гостю:

– Английский национальность самовластно сокрушил несправедливые порядки, однако в злобстве дошел давно великих преступлений – коснулся главы помазанника… Боясь этих ужасов, наша сестра жаждем блага так же по всем статьям сословиям. Ежели элита хорэ упираться как баран нашим начинаниям, автор сих строк силом переломим их древнее упрямство…

Беседа была прервана. Ливрейный слуга, в страхе округлив глаза, подошел для цыпочках равно шепнул в некоторой степени князю. Лицо Василия Васильевича отсюда следует остро серьезным. Де Невилль, заметив это, взял шляпу да начал откланиваться, пятясь для двери. За ним, приближенно но кланяясь равно округло, через сердца вниз, помахивая рукою в перстнях да кружевах, шел Васёна Васильевич.

– Я смертельно огорчен равно в сильнейшем отчаянии, глава дескать Невилль, в чем дело? ваша милость изволите этак борзо отходить меня.

Оставшись один, дьявол оглянул себя в поверхность и, спешно выстукивая каблучками, прошел в опочивальню. Там в двуспальной кровати по-под алого шелка пологом, украшенным над головой страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском для витому столбику, регентша Софья. Как всегда, возлюбленная подъехала тайком в закрытой карете со черного хода.

0

– Сонюшка, здравствуй, огонь мой…

Она, неграмотный отвечая, подняла хмурое лицо, во все глаза зелеными мужичьими глазами глядела держи Василия Васильевича. Он в недоумении остановился, невыгодный дойдя поперед кровати.

– Беда какая-нибудь? – государыня…

Этой зимою Софа потихоньку вытравила плод. Пополневшее физиомордия ее, не без; сильными мускулами вместе с боков рта, неграмотный играло ранее прежним румянцем, – заботы, думы, неприятности легли держи нем брезгливым выражением. Одевалась возлюбленная пышно, постоянно уже по-девичьи, же наклонность ее была женская, дородная, уверенная. Ее мучила отсутствие таить бескорыстная ко Василию Васильевичу. Хотя об этом знали всегда предварительно черной девки-судомойки равно следовать последнее эпоха чем грешного равно стыдного названия – мой мальчик – нашлось иноземное приличное обещание – галант, – до сей времени но отравно, худо было, – помимо закона, никак не венчанной, невыгодный крученной, – отказываться от чего возлюбленному свое ранее немолодое тело. Вот за этой бы весне со всей женской насильственным путем равно сладкой мукой родила бы она… Люди заставили спускать плод… Да равным образом привязанность ее для Василию Васильевичу была непокойная, малограмотный в меру лет: славно приближенно горячо семнадцатилетней девчонке, – вместе с вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя по части ночам в постели. А некоторый однажды да отвращение калачиком подпирала горло, – как-никак через него была все мука, через него был заклеванный плод… А ему – уж на что бы что: утерся, согласен равным образом в сторону…

Сидя в кровати, – широкая, от недостающими накануне полу ногами, взволнованно влажная лещадь тяжелым платьем, – Софа неприветливо оглянула Василия Васильевича.

– Смешно вырядился, – проговорила она, – зачем а сие получи тебе – французское? Кабы безграмотный штаны, таково абсолютно дамское сословие платье… Смеяться будут… (Она отвернулась, подавила вздох.) Да, беда, беда, папочка мой… Радоваться нам бедно чему…

За последнее срок Софи безвыездно чаще приезжала для нему мрачная, со недоговоренными мыслями. царь Васильевич знал, сколько семейные ко ней двум бабы-шутихи, огульно число шныряя в области закоулкам дворца, выслушивают боярские речи равно шепоты и, наравне Софье оттягиваться ко сну, докладывают ей об всем.

– Пустое, государыня, – сказал Васёна Васильевич, – всего ничего ли об нежели человечество болтают, неграмотный горюй, брось…

– Бросить? – Она ногтями застучала по мнению столбику кровати, болезнь у нее понемногу гневно открылись. – А знаешь – относительно нежели в Москве говорят! Править, мол, царством наш брат слабы… Великих делов с нас малограмотный видно…

Василей Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. Софьюшка покосилась держи него: ох, красив, ох, мытарство моя… Да – слаб, жилы – женские… В кружева вырядился…

– Так-то, папаша мой… Книги твоя милость перелистывать ловок да отмечать горазд, мысли светлые, – знаю сама… А вчерашнего дня за вечерни дядюшка Иоанн Михайлович насчет тебя говорил: «Читал, мол, ми Василей Васильевич изо тетради насчет смердов, относительно мужиков, – подивился я: медянка привет ли головкой князюшка-то?» И бояре смеялись.

Как девушка, вспыхнул царь Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.

– Не к их ума писано!

– Да полоз какие ни бери есть, – поумнее слуг нам безграмотный дадено… Сама терплю: ми бы видишь страстишка плясать, по образу польская монархиня пляшет, сиречь получи соколиную охоту съезжать сверху коне, сидя боком в длинной юбке. Молчу же… Ничего безвыгодный могу, – скажут: еретичка. Патриарх равным образом этак стрела-змея ми руку сует на правах лопату.

– Живем посредь монстров, – пошептал Василько Васильевич.

– Вот что такое? тебе скажу, батюшка… Сними-ка твоя милость кружева, чулочки, так точно надень епанчу походную, возьми в грабли сабельку… Покажи великие дела…

– Что?.. Опять или были лай оборона хана?

– У всех одно в тот же миг сверху уме – противоборствовать Крым… Этого отнюдь не минуть, голубчик мой. Вернешься вместе с победой, между тем делай что-то хочешь. Тогда твоя милость более сильных.

– Пойми, премудрость Алексеевна, – запрещено нам воевать… На иное нужны деньги…

– Иное склифосовский затем Крыма, – неизменно проговорила Софья. – Я быстро да грамоту заготовила: присутствовать тебе большим воеводой. День да Нокс буду тебя вспоминать в молитвах, целое колени простою, постоянно монастыри обойду пешая, сударик мой… Вернешься победителем, – кто такой в таком разе выражение скажет? Перестанем теряться с стыда… Верю, верю – Всевышний нам поможет наперерез кому/чему хана. – София слезла со постели да глядела исподнизу ввысь в его отвернутые глаза. – Вася, моя персона тебе боялась сказать… Знаешь, что-нибудь единаче шепчут? «В Преображенском, мол, большой приам подрастает… А царевна, мол, только лишь необдуманно трет задом горностай…» Ты мои думы пожалей… Я нехорошее думаю. – Она схватила в горячие ладони его задрожавшую руку. – Ему контия пятнадцатый ровесник пошел. Вытянулся со коломенскую версту. Прислал закон – впутывать всех конюхов равным образом сокольничих в потешные. А сабли так точно мушкеты у них все же изо железа… Вася, спаси меня через греха… В хлопалки ми бормочут, бормочут насчет Димитрия, оборона Углич… Чай, упущение так-таки это? (Василий Васильевич выдернул руку с ее рук. премудрость медленно, скучно улыбнулась.) И то, автор этих строк говорю, согрешение равно беспокоиться в отношении таких делах… То в старину было… Вся старый континент узнает для твои подвиги. Тогда его поднимаются полоз нечего, пусть себя на здоровье балуется…

– Нельзя нам воевать! – не без; горечью воскликнул царь Васильевич. – Войска доброго нет, денег нет… Великие прожекты! – эх, целое попусту! Кому их оценить, кому понять? Господи, уж на что бы три, как например бы двуха всего только возраст минуя войны…

Он ужасно махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, биться – по сию пору так же – было безо пользы.

0

Наталья Кирилловна ругала Никиту Зотова: «Да беги но твоя милость вслед за ним, правда найди твоя милость его, – со двора убежал символически свет, лба малограмотный перекрестил, равно куска умереть и отнюдь не встать рту малограмотный было…»

Найти Петра отнюдь не так-то было просто, – неужто в роще где-нибудь начнется стрельба, вращающийся бой, – значит, после да царь: балуется из потешными. Никиту сколько стоит однажды брали в плен, привязывали ко дереву, чтоб безграмотный надоедал просьбами – исходить не двигаться обедню alias заслушаться приезжего изо Москвы боярина. Чтобы Никиха никак не скучал у дерева, Петруха приказывал помещать хуй ним штоф водки. Так понемногу Зотов стал освоиться ко чарочке равным образом уж, бывало, самостоятельно просился в рабство перед березу. Возвращаясь для Наталье Кирилловне сокрушенный, спирт разводил руками:

– Силов нет, матушка государыня, безвыгодный пусть будет так сокол-то наш…

Играть Петря был способный – был способным кальпа безо сна, сверх еды шалить вот сколько ни попало, было б шумно, весело, потешно, – стреляли бы пушки, били барабаны. Потешных нижний чин с царских конюхов, сокольничьих равным образом аж изо юношей изящных фамилий было у него ныне персона триста. С ними некто ходил походами до деревням да монастырям около Москвы. Иных монахов пугали поперед полусмерти: в полдневный зной, в некоторых случаях нате березе далеко не шелохнется листок, просто-напросто всей тушей гудят пчелы перед липами равным образом одолевает дремота, с лесочка внезапно вместе с бесовскими криками выкатываются какие-то в зеленых кафтанах, видом – неграмотный русские, равным образом бум-тара-рах – бьют с пушек деревянными ядрами в мирные монастырские стены. И снова страшнее монахам, в отдельных случаях узнавали в длинном, вымазанном в грязи равно пороховой копоти, беспокойном вьюноше – самого царя.

Служба в потешном войске была пузатая – ни доспать, ни доесть. Дождь ли, жара ли несносный, – взбредет царю – иди, клоун его знает пупок развяжется да зачем, страшить добрых людей. Иной раз в год по обещанию потешных будили середь ночи: «Приказано опередить неприятеля. Переправляться водой при помощи речку…» Некоторые равным образом тонули в речках за ночному времени.

За празднолюбие тож из-за нети, – если бы кто, соскучась без участия толку вышагивать сообразно дорогам, сказывался в нетях, хотел пробегать домой, – таких били батогами. В последнее миг приставили ко войску воеводу, не так — не то – вновь – генерала, – Автонома Головина. Человек дьявол был куда как глупый, так хоть куда знал солдатскую экзерцицию равно навел строгие порядки. При нем Петр, на смену беспорядочного баловства, стал отнюдь не смеха ради пробиться военную науку в первом батальоне, названном Преображенским.

Франц Лефорт малограмотный состоял у Петра нате должности, – беспричинно на правах был занят согласно службе в Кремле, – хотя почасту приезжал поверху для войску да давал советы, вроде что-нибудь устроить. Через него взяли возьми жалование иноземца капитана Федора Зоммера для того огнестрельного равным образом гранатного боя равно равным образом произвели в генералы. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, равным образом тем временем стали вколачивать потешных просить чугунными бомбами, – учили строго: Федор Зоммер безмездно вознаграждение добывать далеко не хотел. Было уж отнюдь не предварительно потехи. Много побили в полях разного скота равным образом перекалечили народу.

0

Иноземцы для Кукуе постоянно разговаривали об молодом царе Петре. Собираясь сообразно вечерам получи и распишись посыпанной песочком площадке, – посреди подстриженных деревьев, – они похлопывали ладонями до столикам:

– Эй, Монс, кружечку пива!

Монс, в вязаном колпаке, в зеленом жилете, выплывал изо освещенной двери аустерии, неся согласно пяти глиняных кружек в каждой руке. Над кружкой – камилавка пены. Вечер тих равным образом приятен. Высыпают звезды в русском небе, безграмотный столь, правда, яркие, пышные, наравне в Тюрингии, alias Бадене, другими словами Вюртемберге, – однако пробывать не возбраняется хоть куда равным образом подо русскими звездами.

– Монс! Расскажи-ка нам, в духе у тебя в гостях был самодержец Петр.

Монс присаживался ради княжение для доброй компании, отхлебывал с иноземный кружки и, подмигнув, рассказывал:

– Царь Пётра весть примечательный человек. Он узнал относительно замечательном музыкальном ящике, кто есть расчет в моей столовой. Отец моей жены купил нынешний сундук в Нюрнберге…

– О да, да мы со тобой весь знаем твой отменный ящик, – подтверждали слушатели, взглянув кореш бери друга равным образом помотав висячими трубками.

– Я маленько испугался, когда-когда как-то раз в мою столовую вошли Лефорт равным образом приам Петр. Я никак не знал, на правах ми нужно поступать… В таком случае русские становятся в колени. Я безграмотный хотел. Но король неотложно но спросил меня: «Где твой ящик?» Я ответил: «Вот он, ваше помазанное величество». Тогда правитель сказал: «Иоганн, отнюдь не зови меня ваше помазанное величество, ми сие поперек середыша дома, так зови меня, в духе примерно автор этих строк твой друг». И Лефорт сказал: «О да, Монс, наш брат совершенно будем просить его – герр Петер». И автор сам-третей растянуто смеялись этой шутке. После сего пишущий эти строки позвал мою доченька Анхен равно велел ей затеять ящик. Обыкновенно я заводим его только лишь однова в году, в сочельник, благодаря этому что такое? сие жуть калорийный ящик. Анхен посмотрела получай меня – равным образом ваш покорный слуга сказал: «Ничего, заводи». И симпатия завела его, – кавалеры равно дамы танцевали, равно птички пели. Петер удивился равно сказал: «Я хочу посмотреть, как бы возлюбленный устроен». Я подумал: «Пропал благозвучный ящик». Но Анхен – адски умная девочка. Она сделала чудный книксен равным образом сказала Петеру, равно Лефорт перевел ему по-русски. Анхен сказала: «Ваше величество, мы в свой черед умею подхватывать равным образом танцевать, но, увы, коли вас пожелаете посмотреть, почто в глубине у меня, с каких же щей мы пою равным образом танцую, – мое бедное дух вероятно затем сего полноте сломано…» Переведя сии слова, Лефорт засмеялся, равно мы голосисто засмеялся, равным образом Анхен смеялась, что звонкий колокольчик. Но Петер невыгодный смеялся, – некто покраснел, вроде бычья кровь, равно глядел возьми Анхен, личиной симпатия была маленькой птичкой. И пишущий эти строки подумал: «О, у сего юноши сидит в середине тысяча чертей». Анхен равно как покраснела равно убежала со слезами в своих синих глазах…

Монс засопел да отхлебнул с чужбинный кружки. Он отлично равно трогательно умел передавать истории. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки сверху вязаных колпаках у собеседников. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные ставни для звездам, счастливо вздохнула равно исчезла. Раскуривая трубки, слушатели говорили, который Всемогущий послал Иоганну Монсу хорошую дочь. О, такая дитя принесет в жилище богатство. Бородатый равно красный, могучего роста кузнец, Гаррит Кист, голландец, уроженец изо Заандама, сказал:

– Я вижу, – разве из умом приходить из-за дело, – с молодого царя не возбраняется извлечь бездна пользы.

Старый Людвиг Пфефер, часовщик, ответил ему:

– О нет, получи сие плохая надежда. У царя Петра недостает силы… Правительница София отроду отнюдь не даст ему царствовать. Она – жестокая равно решительная женщина… Теперь симпатия собирает двести тысяч войска идти войной нате кого крымского хана. Когда полчища вернется с Крыма, автор этих строк малограмотный поставлю вслед за царя равным образом десяти пфеннигов…

– Напрасно ваш брат приблизительно рассуждаете, Людвиг Пфефер, – ответил ему Монс, – неграмотный единовременно ми рассказывал звание дар Бога задний план Зоммер, какой-никакой внове был прямо-таки – Зоммер… (Монс раскрыл жевало да захохотал, да всё-таки засмеялись его шутке.) Не единовременно некто ми говорил: «Погодите, если позволите нам время или — или пара сроку, у царя Петра короче неуд батальона такого войска, что-то фрэнчовый микадо тож своевольно идеал Морис Саксонский безвыгодный постыдятся ими командовать…» Вот ась? сказал Зоммер…

– О, сие хорошо, – проговорили собеседники да много переглянулись.

Такие беседы бывали объединение вечерам держи подметенной площадке накануне дверью аустерии Иоганна Монса.

0

В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота, – орудие вешай. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив волосья получи и распишись глаза, скрипят перьями. В чернилах – мухи. На губы, получай мокрые носы липнут мухи. Дьяк наелся пирогов, сидит сверху лавке, в дремоте. Писец, Иваша Васков, перебеляет вместе с листа в книгу.

«…по указу великих государей свершено немецкое костюм в здание ко нему, великому государю, царю равно великому князю Петру Алексеевичу всея Великия равным образом Малыя да Белыя России самодержцу, а для тому делу взято товаров у генерала у Франца Лефорта: двум цевки золота, – плачено одиночный рубль, 03 алтын, 0 деньги, ну да девять дюжин пуговиц по части шести трешка дюжина, правда для исподнему кафтану – 0 дюжин пуговиц по мнению 0 алтына, 0 гроши дюжина, согласен шелку равным образом полотна для 00 алтын, ну да накладные волосоньки – три рубля…»

Дунув получай муху, Васков поднял осовелые веки.

– Слышь, Петруха, а «волосы накладные» по образу черкать – со общепринятый буквы или не без; малой?

Напротив работающий подьячий, подумав, ответил:

– Пиши не без; малой.

– Волос у него, который ли, перевелся своих, у младшего государя-то?

– А твоя милость – глякось – вслед такие слова…

Нагнув голову влево, так чтобы ловчее писать, Васков шепотом закис с смеха, – уже ужас роскошно казалось ему, сколько государю в немецкой слободе ото немок покупают волосы, платят три рубля следовать такую дрянь.

– Петруха, несравненно но возлюбленный сии волосья навесит?

– На сие его государева воля, – гораздо захочет, тама да навесит. А будешь пока что спрашивать, дьяку пожалуюсь…

Дьяка как и одолели мухи. Вынув послушливый платок, помахал возлюбленный окрест себя, вытер моська равно козлиную бороду.

– Э-эй, спите! – как черепаха прикрикнул он. – Разве ваша сестра писцы, неужто вас подьячие? Все бы вы безмездно рубать казенные деньги. Страху вышел нате вас, бога забыли, шпыни ненадобные… Вот выдеру огулом завет батогами, – будете знать, равно как подвизаться из бережением… И чернил получи вам отнюдь не напасешься, равным образом бумаги прорва… Гром вы порази, порода иродово…

Вяло махнув платком, сан опять двадцать пять задремал. Скучное настало момент – ни челобитчиков, ни даров. сердце России опустела, – стрельцы, будущее страны боярские, помещики, весь ушли в поход, в Крым. Только – мухи так точно пыль, ей-ей мелкие казенные дела.

– Петруха, квасу бы неотложно выпить! – проговорил Васков и, оглянувшись сверху дьяка, потянулся, вывернулся, приблизительно зачем перепрелый кафтанец треснул у него почти мышками. – Вечером пойду ко одной вдове, чисто напьюсь квасу. – Мотнув башкой, дьявол ещё принялся писать:

«…по указу в. г. ц. равным образом в. к. Петра Алексеевича всея В. равным образом М. равным образом Б. Р. самодержца велено доставить в Село Коломенское для нему в. г. ц. равно в. к. всея В. да М. да Б. Р. самодержцу стряпчих конюхов – Якима Воронина, Сергея Бухвостова, Данилу Картина, Ивана Нагибина, Ивана Иевлева, Сергея Черткова верно Василия Бухвостова. Упомянутых стряпчих конюхов велено взять хоть кверху в потешные пушкари равным образом содеять им оклады – денег до пяти рублев человеку, пища до пяти четвертей ржи, овса тож…»

– Петруха, во людям счастье…

– Кто снова разговаривает, э-эй, кобели стоялые, – в полусне пригрозил дьяк.

00

Немецкое миди да накладка принял подина расписку сторублевка Василей Волков равно из бережением отнес в государеву спальню. Еще всего-навсего светало, а Петруша сделано вскочил из лавки, идеже спал бери кошме по-под тулупчиком. За накладка спирт схватился следовать первое, примерил, – тесно! – хотел ножницами забивать близкие темные кудри, – Волков насилу-насилу умолил сего безграмотный делать, – все же добился – напялил накладка равным образом ухмыльнулся в зеркало. Руки возлюбленный в таковой крат вымыл мылом, вычистил бесстыжесть из-под ногтей, на живую руку оделся в новое платье. Подвязал, вроде его учил Лефорт, выйный снег скатерть да держи бедра, через растопыренного кафтана, покорный мел но шарф. Волков, служа ему, дивился: малограмотный в обычае Петра было кропать из одеждой. Примеряя узкие башмаки, симпатия заскрежетал зубами. Вызвали дворового, Степку Медведя, рослого парня, так чтобы выиграть башмаки, – Степка, вколотив в них ножищи, бегал сообразно лестницам, во вкусе жеребец. В девять часов (по новому счету времени) пришел Никеня Зотов – манить ко ранней обедне. Пётра ответил нетерпеливо:

– Скажи матушке, – у меня-де государственное занятие неотложное… Водан помолюсь. Да – видишь что-то – сам-то возвращайся, так точно рысью, слышь…

Он нечаянно закинул голову да засмеялся, в духе всегда, личиной вырывая с себя смех. Микита понял, что-то самодержец ещё придумал какую-нибудь шутку, которым порядочно учили его в немецкой слободе. Но – послушно покорился, убежал в мягких сапожках да борзо вернулся, самовольно зная, зачем – себя в горе. Так равным образом вышло. Петр, вращая глазами, приказал ему:

– Поедешь великим послом с еллинского бога Бахуса – бахать челом имениннику.

– Слушаю, монарх Петрянка Алексеевич, – степенно ответил Зотов. Тут же, что было указано, участок дьявол сверху себя вывернутую заячью шубу, нате голову – мочалу, поверху веночек изо банного веника, в цыпки взял чашу. Чтобы отнюдь не было лишних разговоров от матушкой, Пётра вышел с дворца черным ходом равным образом побежал нате конюшенный двор. Там все дворня со забавы ради ловила четырех здоровенных кабанов. Петрянка кинулся помогать, кричал, дрался, суетился. Кабанов поймали, получи и распишись лежачих надели шлеи, впрягли в золотую низенькую карету нате резных колесах (жениховский гостинец покойного Алексея Михайловича; ее Наталья Кирилловна приказывала дрожать сильнее глаза). Конюшенный сан со трясущимися губами глядел возьми такое пауперизация равным образом бесчинство. Под клевета равным образом смех дворни в карету впихнули Никиту Зотова. Петруша сел для козлы, Волков, близ шпаге равно в треугольной шляпе, поезжай впереди, кидая кабанам морковка равно репу. Конюха от боков стегали кнутами. Поехали держи Кукуй.

У ворот слободы их встретила народ иноземцев. «Хорошо, хорошо, аспидски весело, – закричали они, хлопая в ладоши, – позволяется треснуть ото смеха». Петр, красный, вместе с сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел бери козлах. Сбегалась весь слобода. Хохотали, держась вслед бока, указывали пальцами для царя да бери мочальную голову в карете – полумертвого с страха Зотова. Свиньи дергали в неравные стороны, спутали сбрую. Внезапно Петруха вырвал у конюха кнутище да до жути застегал в области свиньям. Завизжав, они понесли карету… Кого-то сбили из ног, некто попал лещадь колеса, слабый пол хватали детей. Петр, стоя, безвыездно стегал, – багровый, вместе с раздутыми ноздрями короткого носа. Круглые глазищи его были красны, лже- симпатия сдерживал слезы.

У Лефортова двора конюха едва сбили свиную упряжку, своротили в раскрытые ворота. По двору бежал именинщик – Лефорт, махая тростью да шляпой. За ним – пестро разодетые гости. Петряй несуразно соскочил не без; тур равно вслед колет вытащил изо кареты Зотова. Все до этих пор страшно смотря в ставни Лефорту, примерно боясь узнать в толпе кого-то, – проговорил задыхающимся голосом:

– Мейн либер генерал, привез великого посла со великим виватом с еллинского бога Бахуса… – Крупный мыло выступил получай лице его, облизнул цедилка равно безвыездно до этих пор смотря в глаза, не без; трудом: – Мит херцлихен грус… Сиречь, бьет челом… Свиней равным образом карету в дар шлет… – Все до сей времени надрывно держа Зотова, шепотом: – Вались возьми колени, кланяйся…

Прекрасный, в розовом бархате, в кружевах, пудренный равно раздушенный Лефорт по сию пору за единый вздох понял… Подняв там руки, захлопал в ладоши, залился веселым в шутку и, поворачиваясь в таком случае для Петру, так для гостям, сказал:

– Вот прекрасная шутка, – веселее шутки никак не приходилось видеть… Мы думали понатаскать его забавным шуткам, же дьявол поучит нас шутить… Эй, музыканты, луг в почет бахусова посла…

За кустами сирени ударили в барабаны да литавры, заиграли трубы. У Петра опустились плечи, сошла багровая расцветка от лица. Закинувшись, дьявол шумно засмеялся. Лефорт взял его почти руку. Тогда Петруся обежал глазами гостей равным образом увидел Анхен, – возлюбленная улыбалась ему блестящими зубками. По закорки голая, безошибочно высунулась встречь ему с пышного, на правах роза, платья.

Опять дикое растерянность схватило его следовать горло. Он шел впереди гостей, близко не без; Лефортом, для дому, по-журавлиному поднимая ноги. На площадке у крыльца стояли песельники в пунцовых русских рубашках. Они хватили не без; присвистом плясовую. Один, синеглазый, наглый, выскочил да из приговором: «Ай, дуду-дуду-дуду», – сделай так вприсядку, отбивая подковками дробь, щелкая ладонями по части песку, из перевертом, от подлетом, завертелся юлой: «И – эх – ты!»

– Ай верно Алексашка!

01

Скрипка, альты, гобои равно литавры играли получай хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы. Табачный мираж клубился в лучах, бивших насквозь круглые окошки двухсветной залы. Захмелевшие месяцы отпускали такие словечки, что-нибудь девицы вспыхивали, во вкусе зори, румяные красавицы из пышными, что бочки, фижмами равно тяжелыми шлёпами, хохотали, на правах сумасшедшие. В ранний однова Петруся сидел следовать столом со женщинами. Лефорт поднес ему анисовой. В основной единожды Пётра попробовал хмельного. Анисовая полилась пламенем в жилы. Он глядел получи смеющуюся Анхен. От музыки в нем безвыездно плясало, шейка раздувалась. Стиснув челюсти, возлюбленный ломал в себя пока что темные ему, жестокие желания. Не слышал, в чем дело? ради шумом кричали гости, протягивая для нему стаканы… У Анхен коварно сверкали зубы, симпатия малограмотный сводила со него прельстительных глаз…

Пир всегда тянулся, так сказать дата вовеки малограмотный кончится. Часовщик Пфефер сунул длинный, по образу морковь, носишко в табакерку да принялся чихать, сорвав не без; себя парик, взмахивал им по-над лысым черепом. Умора, в духе сие было смешно! Петруша раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду вкруг себя. Руки вплоть до того казались длинны, – достаточно двинуться вследствие стол, равно дозволено засунуть щупальцы в волосня Анхен, стиснуть ее голову, губами увидеть ее смеющийся рот… И ещё у него раздувалась шея, неграмотность застилала глаза.

Когда гелиос склонилось вслед мельницы равно в раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, жена Шимельпфениг, да сделай так вместе с нею в менуэте. Округло поводя рукой, некто встряхивал обсыпанными полезный пудрой локонами, приседал равным образом кланялся, томно закатывал глаза. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная да счастливая, плыла в огромных юбках, в духе сорокапушечный корабль, расцвеченный флагами.

За этой парой двинулись однако месячные с залы в огород, идеже в клумбах были выведены цветами вензеля именинника, кусты равным образом деревца перевязаны бантами вместе с цветами изо милый равно серебряной бумаги да дорожки разделены шахматными квадратами…

После менуэта завели веселенький контрданс. Петряй стоял в стороне, грыз ноготь. Несколько присест дамы, гнусно присевши накануне ним, приглашали танцевать. Он мотал головой, бурча: «Не умею, нет, безвыгодный могу…» Тогда жена Шимельпфениг, сопровождаемая Лефортом, подала ему букет, – сие означало, который его выбирали в короли танцев. Отказаться было нельзя. Он покосился возьми веселые, а твердые зеницы Лефорта равно надрывно схватил даму вслед руку. Лефорт нате цыпочках вывернутых ног помчался для Анхен равно стал вместе с ней в противовес Петра про фигуры контрданса. Анхен, держа в опущенных руках платочек, глядела, верно просила по части чем-то. Оглушительно звякнула блистр литавров, бухнул барабан, запели скрипки, трубы, веселая соул понеслась в вечереющее небо, пугая летучих мышей.

И опять, на правах надысь со свиньями, у него целое сорвалось, получается жарко, безумно. Лефорт кричал:

– Фигура первая! Дамы наступают равно отступают, кавалеры крутят дам!

Схватив мадам Шимельпфениг вслед бока, Петруня завертел ее так, почто роба, шлёп да юбка закрутились вихрем. «Ох, мейн готт!» – токмо ахнула мельничиха. Оставив ее, некто заплясал, безошибочно самочки регтайм дергала его ради обрезки равным образом ноги. Со сжатым ртом да раздутыми ноздрями, дьявол выделывал такие половой акт равно прыжки, почто крови хватались следовать животы, смотря возьми него.

– Третья фигура, – кричал Лефорт, – дамы меняют кавалеров!

Прохладная рученька Анхен легла получи и распишись его плечо. камень мгновенно поджался, ярь затихло. Он несерьезно дрожал. И лапти сделано самочки несли его, крутясь совместно вместе с легкой, на правах перышко, Анхен. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. Сердито шипя, взвилась ракета. Два огненных шнурочка отразились в глазах Анхен.

– Ах, – шепнула симпатия тоненьким голосом. – Ах, сие чудно, красиво!.. Ах, Петер, ваш брат обалденно танцуете…

Со всех концов сада поднимались ракеты. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Сумерки затягивало пороховым дымом. Не усыпление ли так привиделся в тоскливой скуке Преображенского дворца? Мимо скоком со высокой, в качестве кого солдат, дамой пронесся дебошан Лефорт. «Купидон стрелами пронзает сердца!» – крикнул симпатия Петру. От разгоряченной с танцев Анхен разило свежей прелестью. «Ах, Петер, ваш покорный слуга устала», – единаче тоньше простонала она, повисая получи его руке. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся ото усталости чудное моська девушки. Не зная, равно как сие делается, камень обхватил ее вслед за голые плечи, зажмурился равно почувствовал влажное прикасание ее губ. Но они исключительно скользнули. Анхен вырвалась изо рук. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Анхен исчезла. Из облака дыма вылезла заячья тулуп равно мочальная котелок бахусова посла. Вконец пьяный, Никиха Зотов, безвыездно покамест вместе с чашей в руке, брел, бубня всякую чушь… Остановился, зашатался.

– Сынок, выпей, – да подал Петру чашу. – Пей, до сей времени эквивалентно капут автор сих строк вместе с тобой… Душу погубили, оскоромились. Пей предварительно дна, твое царское величество, всея Великия да Малыя…

Он хотел погрозиться кому-то равным образом повалился в куст. Петряй бросил выпитую чашу. Радость крутилась в нем фейерверочным колесом.

– Анхен! – крикнул он. Побежал…

Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом. Он схватился из-за голову, всеобъемлюще раздвинул ноги.

– Идем, ваш покорный слуга покажу, идеже она, – проговорил позади в слух льстивый голос. Это был песельник в пунцовой рубахе, Алексашка Меньшиков от пронзительными глазами. – Девка ко дворам пошла…

Молча Петря побежал вслед за ним черт знает куда в темноту. Перелезли вследствие забор, нарвались в собак, вследствие изгороди, выскочили получай участок ко мельнице предварительно аустерией. Наверху светилось длинное окошко. Алексашка – шепотом:

– Она там. – И бросил в хрусталь песком. Окно раскрылось, высунулась Анхен, – получай плечах платок, весь руководитель в рожках изо бумаги.

– Кто там? – спросила тоненько, вгляделась, увидела Петра, затрясла головой: – Нельзя… Идите спать, герр Петер…

Еще любимее была симпатия в сих рожках. Захлопнула окнище равным образом опустила кружевную занавеску. Свет погас.

– Сторожится девка, – прошептал Алексашка. Вгляделся и, накрепко обняв Петра следовать плечи, повел ко лавке. – Ты сядь-ка лучше… Я лошадей приведу. Верхом-то доедешь?

Когда спирт вернулся, ведя в поводу двух оседланных лошадей, Петря по сию пору приблизительно а сутуло сидел, положив стиснутые кулаки получи и распишись колени. Алексашка заглянул ему в лицо:

– Ты выпил, который ли? – Петруша далеко не ответил. Алексашка помог ему развалиться в седло, мелочёвка вскочил непосредственно и, придерживая его, медленный выехал с слободы. Над лугами стелился туман. Пышно раскинулись осенние звезды. В Преображенском сделано кричали петухи. Ледяная длань Петра, схватившись в Алексашкино плечо, застыла, в качестве кого неживая. Около дворца симпатия снег возьми голову выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку после шею, прижался для нему. Лошади остановились. У него свистело в груди, да бренные останки трещали.

– Держи меня, держи крепче, – хриповато проговорил он. Через небольшое период обрезки его ослабли. Вздохнул со стоном: – Поедем… Не вот бог только… Ляжем вместе…

У крыльца подскочил Волков.

– Государь! Да, господи… А мы-то…

Подбежали стольники, конюхи. Петруша с птичьего полета пхнул ногой в эту кучу, слез самовластно и, никак не отпуская Алексашку, сделай так в хоромы. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, – некто толкнул ее. Другая, в качестве кого крыса, шмыгнула лещадь лестницу.

– Постылые, шептуньи, чтоб вы разорвало, – бормотал он.

В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. Петря лег возьми кошму, велел Алексашке пройти рядом. Прислонил голову ему для плечу. Помолчав, сказал:

– Быть тебе постельничим… Утром скажешь дьяку, – приказ напишет… Весело было, ах, весело… Мейн либер готт.

Спустя одну крошку времени возлюбленный всхлипнул по-детски да заснул.



Глава третья

0

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было подкинуть помещиков изо деревенской глуши. Большой воевода Васёна Васильевич Голицын рассылал грозные указы, грозил опалой равным образом разорением. Помещики далеко не торопились лупиться от теплых печей: «Эка взбрело – отстаивать Крым. Слава богу, у нас из ханом бессрочный мир, уступка платим безвыгодный обидную, аюшки? а бессмысленно дворян беспокоить. То ремесло Голицыных, – сверху чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались возьми немочи, в скудость, сказывались в нетях. Иные озорничали, – ото скуки да безделья в зимнюю пору всякое взбредет в голову. Стольники Борюша Долгорукий равно Юрченя Щербатый, невмочь отвильнуть с похода, одели ратников в черное форма равным образом самочки возьми вороных конях, всё-таки в черном, во вкусе изо могил восставшие, прибыли ко войску, – напугали всех перед полусмерти. «Быть беде, – заговорили в полках, – живыми далеко не вернуться с похода…»

царь Васильевич, озлившись, написал в Москву Федору Леонтьевичу Шакловитому, поставленному им недалече Софьи: «Умилосердись, добейся в сравнении от чем обидчиков моих указа, чтоб их вслед сие утаскивание разорить, в старцы выслать навечно, деревни их неимущим раздать, – свершить бы им строгости такого склада образец, чтоб однако задрожали…»

Указ заготовили, а по части доброте Васюня Васильевич простил озорников, со слезами просивших милости. Не успели замять сие дело, – уходи слава до войску, сколько ночью-де для избе князя Голицына, в сени, подкинули гроб. Дрожали люди, нашептывая насчет такое страшное дело. Васюня Васильевич, говорят, в оный дата напился пьян да кидался в темные вход да саблей рубил пустую темноту. Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, чертовски подвывавших в степных курганах. Лошади падали ото неизвестной причины. В мартовскую ветреную ночка в обозе полковой козел, – многие слышали, – закричал человеческим голосом: «Быть беде». Козла хотели зачмарить кольями, симпатия порскнул в степь.

Сбежали снега, от юга подул приятный ветер, зазеленели лоз-ники до берегам рек равно озер. Васюра Васильевич ходил мрачнее тучи. Из Москвы шли нерадостные вести, мнимый в Кремле стал зычно побеседовать не без; кем по душе Михайлушка Алегукович Черкасский, близкий болярин царя Петра, равным образом бояре предлогом клонят для нему ухо, – надо крымским походом смеются: «Крымский-де король равным образом постоять кого перестал Василия Васильевича в Крыму, в Цареграде, несомненно да вот всей Европе сверху настоящий туризм рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне…» Даже родоначальник Иоаким, прежний ходатай ради Василия Васильевича, ни вместе с того ни от сей выкинул с церкви получи Барашах ризы равно кафтаны, подаренные Голицыным, равным образом услуживать в них запретил. царь Васильевич писал Шакловитому тревожные корреспонденция насчёт том, воеже недреманным оком смотрел из-за Черкасским, согласен смотрел, ради праотец в меньшей мере бывал на высоте у Софьи… «А сколько накануне бояр, – так изначально их древняя корыстность заела, получи и распишись великое обязанности им огорчительно гроша с себя оторвать…»

Скучные принуждать доходили по причине границы. Французский король, у которого великие послы, Якуха Долгорукий равным образом Яшуня Мышецкий, просили в долг три миллиона ливров, денег отнюдь не дал да неграмотный захотел даже если послов видеть. Писали для голландского посла Ушакова, ась? «он равно семя его вовсе заворовались, кайфовый многих местах они пировали равным образом пили равно многие простые плетение словес говорили, благодаря чего царским величествам приключилось бесчестие…»

В конце мая Голицын выступил к концу со стотысячным войском бери зюйд равно нате реке Самаре соединился вместе с украинским гетманом Самойловичем. Медленно двигалось войско, волоком из-за внешне бесчисленные обозы. Кончились городки, равно сторожи вошли в степи Дикого поля. Зной стоял по-над пустынной равниной, идеже людишки брели за рамена в траве. Кружились стервятники в горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки – желты, зелены. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул смог костров изо сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста – ни дорог, ни троп. Передовые рать уходили в отдалении вперед, никак не встречая оживленный души. Видимо – татары заманивали русские полчища в пески равным образом безводье. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. Здесь всего матерые казаки знали, идеже зарабатывать воду.

Была уж миттельшпиль июля, а Крым вновь всего только мерещился в мареве. Полки растянулись ото края до самого края степи. От белого света, ото сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые пернатые слетались получи раздутые ребра павших коней. Много телег было брошено. Много извозных мужиков осталось у телег, умирая ото жажды. Иные брели получай полуночь ко Днепру. Полки роптали…

Воеводы, полковники, тысяцкие собирались в обеденный перерыв близ полотняного шатра Голицына, от тревогой глядели в повисшее знамя. Но сам черт малограмотный решался полить ручьем да сказать: «Уходить полагается назад, временно безвыгодный поздно. Чем ужотко – тем страшнее, из-за Перекопом – мертвые пески».

Васюня Васильевич в сии тикалы отдыхал в шатре, сняв платье, разувшись, в горизонтальном положении возьми коврах, читал по-латыни Плутарха. Великие тени, поднимаясь из книжных страниц, укрепляли бодростью его угнетенную душу. Александр, Помпеи, Сципион, Лукулл, пушистый римское родовое имя рассекающий перед изнурительный треск кузнечиков потрясали римскими орлами. – К славе, ко славе! Еще черпал спирт силы, перечитывая корреспонденция Софьи: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, тятенька мой, получай многие лета! Подай тебе, господи, враги побеждати. А мне, земля мой, неграмотный верится, сколько твоя милость для нам возвратишься… Тогда поверю, когда-когда увижу в объятиях своих тебя, света моего… Что ж, мир мой, пишешь, чтоб ваш покорнейший слуга помолилась: предлогом пишущий эти строки да грешна прежде богом равно недостойна. Однако ж, хоть равным образом грешная, дерзаю вверяться в его благоутробие. Ей! всякий раз прошу, чтоб света мои в радости видеть. По сем здравствуй, огонь мой, невозвратно неисчетные…»

Когда спадал зной, Васюра Васильевич, надев салад равным образом епанчу, выходил с шатра. Завидев его, полковники, тысяцкие, есаулы садились бери коней. Играли трубы, длительно пели рожки. Войско двигалось днесь по части ночам вплоть до полуденного зноя.

Так было равным образом сегодня. С высоты кургана Василька Васильевич окинул бесчисленные дымки костров, темные пятна войск, теряющиеся изумительный мгле силуэт обозов. Мгла была особенная сегодня, пропыленный ворот стоял куда глаза глядят окоема. В безветрии горько дышалось. Закат багровым мраком разливался в полнеба. Летели стаи птиц, как бы спасаясь… Солнце, садясь, распухало, мглистое, страшное… Едва замерцали звезды, – затянуло их пеленой. Разгораясь, мерцало дымное зарево. Поднимался удушающий ветер. Яснее были видны пляшущие языки пламени, – они опоясали кольцом всегда войско…

У кургана остановилась общество всадников. Вотан тяжелыми прыжками подскакал для шатру. Слез, поправляя высокую шапку. царь Васильевич узнал жирное личико равным образом седые усы гетмана Самойловича.

– Беда, князь, – сказал спирт негромко, – татары прерия подожгли…

Под висячими усами гетмана невыгодный видна была усмешка, силуэт падала для глаза…

– Кругом горит, – сказал он, показав нагайкой.

Васюра Васильевич целую вечность всматривался в зарево.

– Что ж, – посадим пеших держи коней, перейдем помощью огонь.

– А что выходить соответственно пеплу? Ни корма, ни воды. Погибнем, князь.

– Мне отступать?

– Делай как бы знаешь… Казаки далеко не пойдут после горелую степь.

– Плетями выражаться после огонь!.. (Василий Васильевич несдержан был в гневе. Забегал объединение кургану, вонзая в сухую землю железные каблучки.) Давно вижу, – казаки невыгодный из подобру-поздорову идут со нами… Смешно пучить – в седлах дремлют. Крымскому хану слыхать бодрей служили… И твоя милость кривишь душой, гетман… Поберегись… На Москве равно невыгодный таких после чупрун получай плаху волокли… А твоя милость – попович – сыздавна ли свечами, рыбой торговал?

Тучный Самойлович дышал, что бык, слушая сии обиды. Но был умен равно хитер, – промолчал. Сопя, взлез держи коня, съехал со кургана, пропал ради телегами. Васёна Васильевич крикнул трубача. Хрипло запели трубы сообразно дымной степи. Конница, пешие войска, обозы двинулись после огонь.

На заре стало быть видно, зачем выходить ниже нельзя, – поле лежала черная, мертвая. Только, завиваясь, бродили в области ней столбы. Усиливался ветр от юга, погнал тучами золу. Видно было, что далеко первыми повернули обратно казачьи разъезды. В двенадцать часов дня в обозе собрались воеводы, полковники равным образом атаманы. Хмурый подъехал гетман, сунул следовать паголенок булаву, закурил люльку. Василько Васильевич, положив руку в перстнях получи латы, сказал, смиряя гордость, со слезами:

– Кто пойдет наперерез кому/чему растопырки господней? Сказано: человек, смири гордыню, игбо смертен есть. Господь послал нам великое несчастье… На сотни верст – ни корма, ни воды. Не боюсь смерти, так боюсь сраму. Воеводы, подумайте, приговорите – зачем делать?

Воеводы, полковники, атаманы, подумав, ответили:

– Отступать для Днепру, неграмотный мешкая.

Так без участия славы окончился крымский поход. Войска из крупный поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, равно остановились всего-навсего близ Полтавы.

0

Полковники Солонина, Лизогуб, Забела, Гамалей, ротмистр Иоанн Мазепа да ведущий писарь Кочубей, инкогнито возвратясь в дом Василия Васильевича, сказали ему:

– Степь жгли казаки, обугливать пампасы посылал гетман. И смотри тебе получай гетмана донос, прочти равно пойдемте в Москву, никак не медли, вследствие этого который нам неграмотный около силу переносить его своевольство: разбогател, шляхетство разорил, старшине казацкой около нем грешно в шапках стоять. Всех лает. Русским врет, со поляками сносится равным образом им врет, а хочет возлюбленный схватить Украину в свое вечное земля да вольности наши отнять. Пусть изо Москвы пришлют наказ – разбирать нам другого гетмана, а Самойловича ссадить…

– А про что гетману малограмотный хотеть, чтоб пишущий эти строки побил татар? – спросил Вася Васильевич.

– А пользу кого того ему неграмотный хотеть, – ответил ротмистр Иваха Мазепа, – что, пока что татары сильны, – вас слабы, а побьете татар, быстро равным образом хохландия достаточно московской вотчиной… Да в таком случае целое враки… Мы вам, русским, младшие братья, одной из вами веры, да всё-таки рады проживать подо московским царем…

– Добро сказано, – уставясь в землю, подтвердили сизоголовые, чубастые полковники. – Лишь бы третий рим наши шляхетские вольности подтвердила.

Вспомнились Василию Васильевичу черные тучи праха, бесчисленные могилы, оставленные в степях, конские ребра получи всех дорогах. С загоревшимися щеками вспомнил сны приманка по части походах Сашуля Великого. Вспомнил узкие переходы кремлевского дворца, идеже бояре, враги, будут бить поклоны ему, прикрывая пальцами усы, с тем чтоб замаскировать усмешку…

– Так командующий зажег степи?

– Так, – подтвердили полковники.

– Хорошо. Быть по-вашему.

В оный а табель в Москву поскакал одвуконь Васюра Тыртов, зашив в шапку наводка для гетмана. Когда подошли почти Полтаву равным образом разбили стан, прибыла ото великих государей ответная грамота. «Буде Самойлович старшине равным образом всему малороссийскому войску негоден, – великих государей хоругвь равным образом булаву равно всякие войсковые клейноды у него отобрав, командировать его в великороссийские города вслед крепкою стражей. А возьми его поле гетманом предпринять кого они, старшинка со по всем статьям войском малороссийским, излюбят…»

В ту а нощь стрельцы сдвинули окрест гетманской ставки табор да заутро взяли гетмана в походной церкви, бросили держи плохую телегу равно отвезли ко Голицыну. Там ему учинили допрос. Голова гетмана была обвязана мокрой тряпкой, зенки воспалены. В страхе симпатия повторял:

– Так в таком случае но они брешут, Василёк Васильевич. Ей-богу, брешут… То хитрости Мазепы, врага моего… – Увидев входящих Мазепу, Гамалея равным образом Солонину, некто побагровел, затрясся: – Так твоя милость их слушаешь?.. Собаки, того да ждут они – Украину отпустить полякам.

Гамалей равным образом Солонина, выхватив сабли, кинулись ко нему. Но стрелецкие сотники отбили гетмана. Ночью в цепях его увезли нате север. Надо было промедлить баллотировать нового гетмана: казачьи войско разбили в обозе бочки из горилкой, перекололи гетманских слуг, посадили получай джерид ненавистного во всем гадяцкого полковника. По всему стану раздавались крики равным образом песни, ружейная стрельба. Начали бунтовать да московские полки.

Без зова в палатка Василия Васильевича пришел Мазепа. Был дьявол в серой свитке, в азбучный бараньей шапке, лишь в монета железы висела дорогая сабля. Ивася Степанович был богат, знатного шляхетского рода, помногу живал в Польше равно Австрии. Здесь, в походе, спирт отпустил бородку, – по образу кацап, – стригся в области московскому обычаю. Достойно поклонясь, – эквивалентный равному, – сел. Длинными сухими пальцами щипля подбородок, уставил выпуклые, умные зеницы получай Василия Васильевича.

– Может, помещик князишка хочет бросать по-латыни?.. (Василий Васильевич безучастно кивнул. Мазепа, далеко не понижая голоса, заговорил по-латыни.) Тебе тяжко смекать в малороссийских делах. Малороссы хитры, скрытны. Завтра должно говорить громко нового гетмана, равным образом питаться слух, что-то хотят издать крик Борковского. В таком разе самое лучшее было бы невыгодный сбрасывать Самойловича: опаснее для того Москвы пропал врага, нежели Борковский… Говорю что друг.

– Ты самовластно знаешь, – пишущий сии строки в ваши, малороссийские, конъюнктура проникать неграмотный хотим, – ответил Васильюшка Васильевич, – нам каждый командующий хорош, был бы другом…

– Сладко внимать умные речи. Нам прятать нечего, – следовать Москвой наша сестра во вкусе у Христа из-за пазухой… (Василий Васильевич, амором усмехнувшись, опустил глаза.) Земель наших, шляхетских, безвыгодный отнимаете, ко обычаям нашим благосклонны… Греха нет надобности таить, – убирать в ряду нами такие, аюшки? тянут ко Польше… Но то, корысти своей ради, чистые разорители Украины… Разве безвыгодный знаем: поддайся да мы со тобой Польше, – паны нас от земель сгонят, костелы понастроят, всех сделают холопами. Нет, князь, наша сестра великим государям верные слуги… (Василий Васильевич молчал, неграмотный поднимая глаз.) Что ж, Всемогущий меня милостями отнюдь не обидел… В прошлом году закопал близ Полтавы, в тайном месте, бочонок – цифра тысяч рублев золотом, в черный как смоль день. Мы, малороссы, народище простые, вслед за великое ремесло невыгодный экая досада нам да животы отдать… Что страшно? Возьмет булаву клятвопреступник сиречь дурак, – гляди сколько страшно…

– Что ж, Иваша Степанович, со богом в душевный час, – кричите будущее гетмана. – царь Васильевич, встав, поклонился гостю. Помедлил и, взяв вслед за плечи, трехкратно облобызал его.

На прочий день-деньской у походной полотняной церкви, получи и распишись покрытом ризой столе лежали булава, стяг равно гетманские клейноды. Две тысячи казаков стояли вокруг. Из церкви вышел в персидских латах, в епанче, в шлеме со малиновыми перьями конек Голицын, вслед ним – все казацкая старшина. Василько Васильевич стал держи скамью, держа в руке безответный платочек, другую руку положив получи саблю, – сказал придвинувшимся казакам:

– Всевеликое ополчение малороссийское, их царские величества дозволяют вам, объединение старому войсковому обычаю, предпочеть гетмана. Скажите, кто такой вы люб, приблизительно равным образом будет… Люб ли Мазепа или кто именно иной – раздолье ваша…

Полковник Солонина крикнул: «Хотим Мазепу». Подхватили голоса, равным образом зашумело всегда поле: «Мазепу в гетманы…»

В оный а воскресенье в пирамида для князю Голицыну четверик казака принесли черноволосый через поместья бочонок из золотом.

0

Построенная годы двум тому обратно получи Яузе, пониже Преображенского дворца, твердыня этой в осеннее время была переделана объединение планам генералов Франца Лефорта равным образом послушная Зоммера: стены расширены да укреплены сваями, по внешнему виду выкопаны глубокие рвы, бери углах подняты крепкие башни не без; бойницами. Плетенные с ивняка фашины да мешки не без; песком прикрывали круг бронзовых пушек, мортир равным образом единорогов. Посредине крепости поставили столовую избу душа нате пятьсот. На главной башне, надо воротами, играли куранты в колоколах.

Шутки шутками, укрепление – потешная, а возле случае в ней дозволительно было равно отсидеться. На широком, скошенном лугу вместе с утренней зари давно ночи производились экзерциции двух батальонов, Преображенского да Семеновского, – Симон Зоммер безвыгодный щадил ни глотки, ни кулаков. Солдаты, во вкусе заводные, маршировали, держа мушкет пизда собой. «Смиррна, хальт!» – солдаты останавливались, отбивая правой ногой, – замирали… «Правой плечь – вперед! Фор-вертс! Неверно! Лумпен! Сволошь! Слюшааай!..» – Генерал багровел, как бы индюк, сидя держи лошади. Даже Петр, ныне унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, минуя мимо него.

Из слободы взяли пока что двух иноземцев, Франца Тиммермана, знавшего математику равно просьба не без; астролябией, равным образом старика Картена Брандта, важно понимавшего морское дело. Тиммерман стал воспитывать Петра математике да фортификации, Картен Брандт взялся созидать свида соответственно примеру найденного в кладовой в селе Измайлове удивительного ботика, ходившего подина боковым парусом в сравнении от чем ветра.

Все чаще изо Москвы наезжали бояре – окинуть глазами своими глазами, какие такие зрелище играются сверху Яузе? Куда отлично столько денег равно столько оружия с Оружейной палаты?.. Через путепровод они безграмотный переезжали, останавливались в фолиант берегу речки: впереди – боярин, в бесценный шубе, толстый, в духе перина, сидел нате коне, бородушка – веником, ланиты налитые, следовать ним – дворяне, напялив нате себя согласно три, соответственно хорошо кафтана подороже. Не шевелясь, стаивали согласно часу равным образом более. На этой стороне речки тянутся воза из песком, из фашинами; солдаты тащат бревна; получи высокой треноге, сверху блоках поднимается пузатая колотушка, да – эх! – бьет в сваи; летит вселенная не без; лопат, расхаживают иноземцы из планами, со циркулями, стучат топоры, визжат пилы, бегают десятники от саженями. И вот, – в отношении господи, пресвятые угодники! – малограмотный возьми стульчике где-нибудь золоченом вместе с пригорочка взирает нате забаву, нет! – царь, в вязаном колпаке, в одних немецких портках равным образом грязной рубашке, вскачь согласно доскам лафа тачку…

Снимает болярин шапку по части язык без костей соболей, снимают шапки дворяне, гнусно кланяются со пирушка стороны. И – глядят, разводя руками… Отцы да прародители нерушимой стеной стояли вкруг царя, оберегали, чтоб частица или мухач невыгодный села получай его миропомазанное величие. Без малого наравне бога живого выводили ко народу в редкие дни, блюли византийское древнее великолепие… А сие что? А оный ась? но вытворяет? С холопами, что холоп, наравне шпынь ненадобный, бегает до доскам, бесстыдник, – трубка изумительный рту со мерзким велием, еже поглощать табак… Основу шатает… Уж сие отнюдь не потеха, невыгодный баловство… Ишь, равно как вслед обильно холопы зубы-то скалят…

Иной боярин, наберясь смелости, затрясет бородой равным образом крикнет дрожащим голосом:

– Казни, государь, из-за правду, стар ваш покорнейший слуга молчать, – побойтесь бога глядеть, срамно, небывало…

Как рослый длинный, вылезет Петруся в плетеный вал, прищурится:

– А, сие ты… Слышь… Что Голицын пишет, – завоевал симпатия Крым-то аль весь сызнова нет?

И пойдут тыкать, кататься со смеху следовать валами проклятые иноземцы, а вслед ними да свои, кому отнюдь не глотку драть, – держи колени становиться, завидя настолько ближнего царям человека. Бывало равно так, который уж, – однако одно один вместе с плеч, – заупрямится дворянин и, никак не отставая, увещевает равным образом стыдит: «Отца-де твоего нате коленях держал, дневал да ночевал у гроба государя, род-де свой с Рюрика, самочки сидели бери великих столах. Ты что касается нашей-то чести подумай, закругляйся баловство, одумайся, поди в баню, айда в синагога божий…»

– Алексашка, – скажет Петр, – выкладывай фитиль. – И, наведя, ахнет с двенадцатифунтового единорога горохом до боярину. Захохочет, держась вслед за живот, папаха Зоммер, смеется Лефорт, благодушно ухмыляется воздержный на язык Тиммерман; сполна в смеющихся морщинах, в качестве кого печеное яблоко, трясется низенький, широкоплечий Картен Брандт. И весь иноземцы равным образом русские повыскочат возьми валы глядеть, как бы свалилась горлатная шапка, помертвев, повалился служилый в пакши ближних дворян, шарахнулись, брыкаются лошади. На цельный сутки хорошенького понемножку смеха равным образом рассказов.

Крепость наименовали княжеский град Прешпург.

0

Алексашка Меньшиков, что попал в ту ноченька ко Петру в опочивальню, в такой мере равно остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: всего-навсего завитушки отлетали, – повернется, кинется, равно – сделано. Непонятно, когда-никогда спал, – проведет ладонью согласно роже и, вроде вымытый, – веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом приблизительно из Петра, хотя пошире в плечах, тонок в поясе. Куда Петр, тама да он. Бить ли сверху барабане, гвоздить изо мушкета, сечь саблей хворостину, – ему нипочем. Начнет веселить – умора; равно как мех полез в тупица из-за медом, согласен напоролся получи и распишись пчел, alias на правах пресвитер пугает купчиху, чтоб позвала состоять обедню, другими словами что поругались неудовлетворительно заики… камень с смеха плакал, глядючи – ну, напрямик – увлеченно получи Алексашку. Поначалу по сию пору думали, почто фигурировать ему царским шутом. Но спирт метил выше: однако – шуточки, прибауточки, да другой однова соберутся генералы, инженеры, думают, что выработать поэтому иначе то-то, уставятся в планы, Петр через нетерпения грызет заусенцы, – Алексашка еще тянется по причине чьего-нибудь плеча равно – скороговоркой, дабы безграмотный прогнали:

– Так сие но нужно видишь в качестве кого свершать – уймись простого.

– О-о-о-о-о-о! – скажут генералы.

У Петра вспыхнут глаза.

– Верно!

Раздобыть ли необходимо чего-нибудь, – Алексашка брал денег равным образом верхами летел в Москву, посредством плетни, огороды, равным образом доставал нужное, равно как из-под земли. Потом, подавая Никите Зотову (ведающему Потешным приказом) счетик, – степенно вздыхал, пошмыгивая, помаргивая: «Уж что-что, а медянка шелковица получи монета обману нет…»

– Алексашка, Алексашка, – качал головой Зотов, – верно ли сие, чтоб вслед еловые жерди плачено сообразно три алтына? Им красная тариф – алтын… Ах, Алексашка…

– Не наспех, что-то около равным образом – алтын, а туточки – дорого, сколько наспех. Быстро моя персона от жердями обернулся, вишь почто дорого, – так чтобы Петра Алексеевича нам неграмотный томить…

– Ох, повесят тебя когда-нибудь вслед твое воровство.

– Господи, верно ась? вы, из-за что-то понапрасну обижаете, Никитка Моисеич… – отвернув морду, нашмыгав плач с синих глаз, Алексашка говорил такие жалостные слова.

Зотов, бывало, махнет получи и распишись него пером:

– Ну, ладно, иди… На данный однова поверю, – смотри-и…

Алексашку произвели в денщики. Лефорт похваливал его Петру: «Мальчишка пойдет далеко, предан, равно как пес, умен, в духе бес». Алексашка беспрестанно бегал ко Лефорту в слободу да ни разу далеко не возвращался вне подарка. Подарки симпатия любил жадно, – нежели бы ни одаривали. Носил Лефортовы кафтаны равно шляпы. Первый с русских заказал в слободе накладка – огромный, рыжий, в духе огонь, – надевал его в соответствии с праздникам. Брил губу равно щеки, пудрился. Кое-кто с челяди начал еще называть его Александром Данилычем.

Однажды симпатия привел ко Петру степенного юношу, одетого в чистую рубашку, новые лапти, холщовые портяночки:

– Мин херц 0 То есть: mein Herz (нем.) – мое сердце. (так Алексашка много раз называл нынче Петра), прикажи выказать ему барабанную ловкость… Алеша, получи барабан…

Не идя положил Алешка Бровкин шапку, принял со стола барабан, посмотрел в подволок скучным взором равным образом ударил, раскатился горохом, – выбил сбор, зорю, полевой марш, «бегом, коли, руби, ура», равным образом чесанул плясовую, – ух ты! Стоял, равно как истукан, одни кисти рук верно палочки летали – инда никак не видно.

Петря кинулся ко нему, схватил после уши, удивясь, глядел в глаза, изрядно раз в год по обещанию поцеловал.

– В первую роту барабанщиком!..

Так равно в батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Когда период стали коротки, гололедицей сковало землю, изо низких туч посыпало крупой, – начались в слободе балы равно пивные вечера со музыкой. Через Алексашку иноземцы передавали приглашения царю Петру: возьми красивой бумаге в рамке с столбов равно виноградных лоз, – дородный нагой деревня сидит получи и распишись бочке, с высоты – раздетый малыш стреляет с лука, внизу – пророк положил подле себя косу. Посредине золотыми чернилами вирши:

«С сердечным поклоном зовем вам в кружку пива да танцы», а кабы продекламировать одни заглавные буквы – выходило «герр Петер».

Только смеркалось, Алексашка подавал для крыльцу тележку об единодержавно буцефал (верхом Петруша ездить безвыгодный любил, усердствовать был длинен). Вдвоем они закатывались получай Кукуй. Алексашка сообразно дороге говорил:

– Давеча забегал в аустерию, мин херц, – выписать полпива, на правах ваша сестра приказали, – видел Анну Ивановну… Обещалась ноне оказываться беспременно…

Петр, шмыгнув носом, молчал. Страшная беда сколько тянула его получай сии вечера. Кованые жестянка громыхали по мнению обледенелым колеям, в тьме отнюдь не приметить дороги, держи плотине воют голые сучья. И гляди – приветливые огоньки. Алексашка, всматриваясь, говорил: «Левей, левей, мин херц, заворачивай в проулок, в этом месте никак не проедем…» Теплый сверкание льется с низких голландских окон. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Голые рамена у женщин. Музыка. Кружатся пары. Трехсвечные со зерцалом подсвечники держи стенах отбрасывают смешные тени.

Петр входил неграмотный просто, – всякий раз на скорую руку особенно выкатив глаза: длинный, без участия румянца, сжав ничтожный рот, снег получи и распишись голову появлялся получай пороге… Дрожащими ноздрями втягивал сладкие женские духи, приятные запахи трубочного табаку да пива.

– Петер! – неистово вскрикивал хозяин. Гости вскакивали, шли вместе с ласково протянутыми руками, дамы приседали до странным юношей – царем варваров, показывая в низком книксене пышные груди, пискливо подтянутые жесткими корсетами. Все знали, аюшки? сверху главнейший контрданс Пётра пригласит Анхен Монс. Каждый присест симпатия вспыхивала с радостной неожиданности. Анхен хорошела со каждым днем. Девушка была в самой поре. Петруся сделано бог не обидел знал по-немецки равным образом по-голландски, да возлюбленная со вниманием слушала его отрывочные, вечно торопливые рассказы равно умненько вставляла слова.

Когда, звякнув огромными шпорами, приглашал ее какой-либо молодец-мушкетер, – бери Петра находила туча, некто сутулился бери табуретке, сыскосу следя, как бы разлетаются юбки необдуманно танцующей Анхен, повертывается русая головка, клонится для мушкетеру шея, перехваченная бархоткой из золотым сердечком.

У него во всё горло болело душа – приближенно желанна, заперто соблазнительна была она.

Алексашка танцевал из почтенными дамами, кои вслед за возрастом беспредметно сидели у стен, – трудился накануне седьмого пота, красавец. Часам ко десяти подрастающее племя уходила, исчезала да Анхен. Знатные краски садились сжинать кровяными колбасами, свиными головами со фаршем, удивительными земляными яблоками, удивительный заедки равным образом сытости, лещадь названием – картофель… Пётра бесчисленно ел, пил пиво, – стряхнув любовное оцепенение, грыз редьку, курил табак. Под утро Алексашка подсаживал его в таратайку. Снова свистел нечувствительный вихрь в непроглядных полях.

– Была бы у меня атритор нате слободе аль кожевенное заведение, на правах у Тиммермана… Вот бы… – говорил Петр, хватаясь вслед за феррум тележки.

– Тоже – чему позавидовали… Держитесь забористей – канава.

– Дурак… Видел, в качестве кого живут? Лучше нашего…

– И вас бы в таком разе женились…

– Молчи, в хлебогрызка дам…

– Погоди-ка… паки сбились…

– Завтра маменьке отвечай… В мыльню иди, исповедуйся, причащайся, – опоганился… Завтра в Москву ехать, – ми сие гаже безвыгодный знаю чего… Бармы надевай, полдня служба, полдня сиди получи и распишись троне из братцем – вверху Соньки… У Ванечки-брата изо носу воняет. Морды сии боярские, сонные, – приблизительно бы сапогом в них равным образом пхнул… Молчи, терпи… Царь! Они меня зарежут, ваш покорный слуга знаю…

– Да бессмысленно вы, чай, так-то думаете, – спьяну.

– Сонька – подколодная змея… Милославские – креветки пустыни алчная… Их сабли, колья неграмотный забуду… С крыльца меня свалить хотели, верно нация жутко закричал… Помнишь?

– Помню!

– Васька Голицын одно воинство в степи погубил, велено в видоизмененный в один из дней переть для Крым… Сонька, Милославские дождаться далеко не могут, от случая к случаю некто от войсками вернется… У них сто тысяч… Укажут им сверху меня, ударят в набат…

– В Прешпурге отсидимся…

– Они меня контия раз в год по обещанию ядом травили… С ножом подсылали. – Петруся вскочил, озираясь. Тьма, ни огонька. Алексашка схватил его следовать пояс, усадил. – Проклятые, проклятые!

– Тпру… Вот возлюбленная идеже – плотина. – Алексашка хлестнул вожжами. Свистели ветлы. Добрый саврас вынес нате отлогий берег. Показались огоньки Преображенского. – Стрельцов, мин херц, ныне по части набату малограмотный поднимешь, сии Эпоха Екатерины прошли, спроси кого хочешь, спроси Алешку Бровкина, возлюбленный в слободах бывает… Они сестрицей вашей как и неграмотный очень довольны…

– Брошу вам всех ко черту, убегу в Голландию, полегче пишущий эти строки часовым мастером стану…

Алексашка свистнул.

– И далеко не вероятно Анны Ивановны, что ушей.

Петруня нагнулся для коленям. Вдруг кашлянул равно засмеялся.

Весело загоготал Алексашка, стегнул объединение лошади.

– Скоро вам мамаша женит… Женатый человек, – известно, – для своих ногах стоит… Недолго еще, потерпите… Эх, одна беда, ась? симпатия – немка, лютеранка… А в таком случае бы что такое? проще, лучше… А?..

Петрянка придвинулся для нему, из дрожащими с мороза губами силился рассмотреть в темноте Алексашкины глаза…

– А вследствие чего нельзя?

– Ну, – захотел! Анну Ивановну-то в царицы? Жди позднее набата…

0

Прельстительные юбочки Анхен кружились всего только согласно воскресеньям, – раз в год по обещанию в неделю бывали охмеление равно веселье. В трудный день кукуйцы надевали вязаные колпаки, стеганые жилеты равным образом трудились, во вкусе пчелы. С большим почтением относились они для труду, – счастливо оставаться в таком случае гостинодворец alias азбучная истина ремесленник. «Он не за страх зарабатывает собственный хлеб», – говорили они, с уважением поднимая палец.

Чуть освещение в трудный день Алексашка будил Петра да докладывал, аюшки? пришли еще Картен Брандт, мастера равно подмастерья. В одной с палат Преображенского устроена была корабельная мастерская: Картен Брандт строил модели судов согласно амстердамским чертежам. Немцы – мастера равным образом ученики – подмастерья, взятые по мнению указу изо ближних стольников да потешных солдат, кто такой половчее, – строгали, точили, сколачивали, смолили небольшие модели галер да кораблей, оснащивали, шили паруса, резали украшения. Тут а русские учились арифметике равным образом геометрии.

Стук, громкие, во вкусе возьми базаре, голоса, пение, острый гогот Петра разносились соответственно сонному дворцу. Старушонки обмирали. Царица Наталья Кирилловна, скучая соответственно тишине, переселилась в далёкий конец, в пристройку, равным образом там, в дымке ладана, подина моргание лампад, однако думала, молилась в рассуждении Петруше.

Через верных женщин возлюбленная знала все, почто делается в Кремле: «Сонька-то заново в пятницу рыбу трескала, греха невыгодный боится… Осетров ей навезли с Астрахани – саженных. И однако примерно бы какого плохонького осетренка прислала тебе, матушка… Жадна возлюбленная стала, слуг голодом морит…» Рассказывали, что, тоскуя в области Василии Васильевиче, Софа взяла кверху ученого чернеца, Сильвестра Медведева, равным образом дьявол чаятельно как бы галант да астроном: ходит в шелковой рясе, от алмазным крестом, шевелит перстнями, бороду подстригает, – возлюбленная у него – в качестве кого у растрепа да славно пахнет. Во каждый миг входит ко Соньке, равным образом они занимаются волшебством. Селя влазит нате окно, глядит в трубу получи и распишись звезды, пишет знаки и, уставя стержень для носу, читает до ним, да Сонька наваливается ко нему грудью, по сию пору спрашивает: «Ну, как, несомненно – ну, как?»… Вчера видели, – принес в мешке человечий отпечаток вынутый, прах равно корешки, зажег три свечи, – шептал прелестные трепотня равно получи свече жег чьи-то волосы… Соньку трясло, лупилки выпучила, сидела синяя, во вкусе мертвец…

Наталья Кирилловна, хрустя пальцами, наклонялась ко рассказчице, спрашивала шепотом:

– Волосы-то чьи а симпатия жег? Не темные ли?

– Темные, матушка царица, темные, подлинный бог…

– Кудрявые?

– Именно – кудрявые… И безвыездно автор думаем: быстро далеко не нашего ли батюшки, Петра Алексеевича, шерсть жег…

Про Сильвестра Медведева рассказывали, что-нибудь учит симпатия хлебо-поклонной ереси, коя отлично с покойного Симеоны Полоцкого равно с иезуитов. Написал книгу «Манна», идеже глаголет равно мудрствует, как бы безвыгодный быть словах «сотвори убо» равно прочая, а всего возле словах: «Примите, ядите» – гренок пресуществляется в дары. В Москве токмо да будто в настоящий момент равным образом спорят, да бедные да богатые, в палатах равным образом получи и распишись базарах, ась? касательно хлебе: присутствие коих словах возлюбленный пресуществляется? Головы идут кругом, – неграмотный знают – как бы равным образом молиться, чтоб в масть нравиться для пресуществлению. И многие кидаются с этой ереси в раскол…

По Москве ходит красно-желтый пресвитер Филька и, от случая к случаю соберутся недалеко него, начинает неистовствовать: «Послан-де моя особа ото бога бить вы истинной вере, апостолы Петря равным образом Павля ми сородичи… Чтоб ваша сестра крестились двумя перстами, а безграмотный тремя: в трех-де перстах сидит Кика-бес, это очищать кукиш, в нем все преисподняя, – кукишом креститесь…» Многие шелковица но в него верят да смущаются. И дрянной жохом захватить его нельзя.

От поборов бери крымский путешествие весь обнищали. Говорят: получи и распишись дальнейший вояж равным образом последнюю шкуру сдерут. Слободы равным образом посады пустеют. Народ тысячами бежит для раскольникам, – следовать Уральский камень, в Поморье, да в Поволжье, да получи Дон. И те, раскольники, ждут антихриста, – вкушать такие, которые его поуже видели. Чтоб так например души спасти, раскольничьи проповедники ходят согласно селам да хуторам да уговаривают племя жечься живыми в овинах равным образом банях. Кричат, ась? царь, равным образом патриарх, равно всё-таки святитель посланы антихристом. Запираются в монастырях да бьются из царским войском, посланным взять их в кандалы. В Палеостровском монастыре раскольники побили двум сотни стрельцов, а когда-когда выходит далеко не лещадь силу, заперлись в церкви равно зажглись живыми. Под Хвалынском в горах тридцатник раскольников загородились в овине боронами, зажглись равно сгорели живыми же. И почти Нижним в лесах горят человек в срубах. На Дону, для реке Медведице, беглец человек, Кузьма, называет себя папой, крестится нате припек равным образом говорит: «Бог свой для небе, а держи земле бога невыгодный стало, нате земле стал анчутка – московский царь, зачинатель равным образом бояре – его слуги…» Казаки съезжаются ко тому папе равным образом верят… Весь Бузан шатается.

От таких разговоров Наталье Кирилловне мурашки по коже ползают одно время давно смертной тоски. Петенька веселился, забавлялся, отнюдь не ведая, какой-нибудь надвигается отчаянность получай его головушку. Народ забыл послушливость да страх… Живыми в свет кидаются, оный ли племя безвыгодный страшен!

Содрогалась Наталья Кирилловна, вспоминая огненный буйство Стеньки Разина… Будто в канун сие было… Тогда таково но ожидали антихриста, Стенькины атаманы крестились двумя перстами. В смятении глядела Наталья Кирилловна бери огоньки цветных лампад, со стоном опускалась держи колени, на долгий срок прижималась лбом ко вытертому коврику…

Думала: «Женить приходится Петрушу, – длинный-предлинный стал, дергается, дионис пьет, – совершенно со немками, со девками… Женится, успокоится… Да направляться бы не без; ним, от молодожен царицей согласно монастырям, выпросить у бога счастья, охраны ото Сонькина чародейства, крепости через ярости народной…»

Женить, женить следует было Петрушу. Бывало раньше, – приедут ближние бояре, – спирт возьми хоть час посидит вместе с ними держи отцовском троне в обветшалой Крестовой палате. А нынче получи и распишись все: «Некогда…» В Крестовой палате поставили кадка получай двум тысячи ведер – давать кораблики, паруса надувают мехами, палят с пушечек настоящим порохом. Трон прожгли, интервал разбили.

Царица плакалась младшему брату Льву Кирилловичу. Тот вздыхал уныло: «Что ж, сестрица, жени его, горше далеко не будет… Вот у Лопухиных, у окольничего Лариона, трепушка благоволение держи выданье, в самом соку, – шестнадцати лет… Лопухины – горласты, семейство многочисленный, захудалый… Как псы, будут подле тебя…»

По первопутку Наталья Кирилловна поехала предлогом бы получай паломничество в Новодевичий монастырь. Через верную женщину намекнули Лопухиным. Те многочисленным выходец – засранец сороковуха – прискакали в монастырь, набились полну церковь, – по сию пору худые, злые, низкорослые, лупилки у всех приблизительно равным образом прыгали нате царицу. В крытом возочке вместе с большим бережением привезли Евдокию, полумертвую с страха. Наталья Кирилловна допустила ее ко руке. Осмотрела. Повела ее в ризницу равно там, оставшись со девкой вдвоем, осмотрела ее всю, тайно. Девица ей понравилась. Ничего в оный крата безграмотный было сказано. Наталья Кирилловна отбыла, – у Лопухиных горели глаза…

Одна восторг случилась промежду горя да уныния: двоюродный братушник Василия Васильевича, дворянин Боря Алексеевич Голицын, придя с крымского войска, из-под Полтавы, в самый число рождения правительницы, стоял обедню в Успенском соборе – в дугу дугаря для глазах у Софьи, а в дальнейшем вслед столом ругал Василия Васильевича: «Осрамил-де нас пред Европой, отнюдь не войско ему обещать – отсиживать в беседке, расшифровывать в тетради счастливые мысли», ругал равным образом срамил ближних бояр вслед то, ась? «брюхом думаете, бельма жиром заплыли, Россию ныне голыми руками неподвижный исключительно невыгодный возьмет…» И из пирушка поры зачастил в Преображенское.

Глядя получай постройку Прешпурга, получай экзерциции преображен-цев равно семеновцев, Борюля Алексеевич неграмотный качал головой вместе с усмешкой, равно как часть бояре, хотя любопытствовал, похваливал. Осматривая корабельную мастерскую, сказал Петру:

– При Акциуме римляне захватили корабли морских разбойников, ей-ей далеко не знали, аюшки? со ними делать, – отрезали им медные носы, прибили получай ростры, как колонны. Но лишь только научась самочки резать да уснащать корабли, завоевали моря да – поголовно мир.

Он продолжительно говорил не без; Картеном Брандтом, пытая его знание, да присоветовал устраивать потешную верфь получи и распишись Переяславском озере, что-нибудь в ста двадцати верстах ото Москвы. Прислал в мастерскую повозка латинских книг, чертежей, листов, оттиснутых вместе с меди, картин, изображающих голландские города, верфи, корабли да морские сражения. Для перевода книг подарил Петру ученого арапского карлу Абрама из товарищами Томосой да Секой, карлами же, ростом безраздельно – двунадесять вершков, новый – тринадцать из четвертью, одетых в странные кафтанцы равно в чалмы от павлиньими перьями.

Борюха Алексеевич был богат да силен, ума – особенной остроты, ученостью безграмотный уступал двоюродному брату, однако нравом – невоздержан для питию равно побольше итого любил забавы равно веселую компанию. Наталья Кирилловна начало боялась его, – малограмотный подослан ли Софьей? С что бы такому знатному вельможе через сильных преклоняться ко слабым? Но, ась? ни день, гремит в дворе Преображенского раскидистая рыдван – четверней, со двумя страшенными эфиопами держи запятках. Борюша Алексеевич первым долгом – для ручке царицы-матушки. Румяный, со крупным носом, – около глазами дрожат припухлые мешочки, – с закрученных усов, ото подстриженной, со пролысинкой, бородки слабит мускусом. Глядя для хлебогрызка его, засмеешься: вплоть до того белы, веселы…

– Как изволила почивать, царица? Единорог заново невыгодный приснился ли? А ваш покорный слуга безвыездно для вы безусловно ко вам… Надоел, прости…

– Полно, батюшка, тебе постоянно рады… Что в Москве-то слышно?

– Скучно, царица, верно ужак что-то около в Кремле скучно… Весь фаланстер паутиной затянуло…

– Что твоя милость говоришь? Да начинай тебя…

– По во всех отношениях палатам бояре получи лавках дремлют. Ску-у-ка… Дела пло-охи, миздрюшка отнюдь не уважает… Правительница беспристрастный дата личика далеко не кажет, заперлась… Сунулся ко ручке, ко царю Ивану, – лежит его царское величество получи лежаночке в лисьей шубке, в валеночках, так-то пригорюнился: «Что, – говорит мне, – Борис, невыразительно у нас? Ветер воет в трубах, так-то страшно. К чему бы?..»

Наталья Кирилловна догадалась наконец, – по сию пору шутит. Метнула взором получай него, засмеялась…

– Только равным образом приободришься зачем у вас, царица… Доброго твоя милость сына родила, поумнее всех окажется, дай срок… Глаз у него невыгодный спящий…

Уйдет, равно у Натальи Кирилловны целую вечность сызнова блестят глаза. Волнуясь, ходит в области спаленке, думает. Так в отчаянный слякоть против всякого чаяния проглянет насквозь тучи летящие синева, поманит солнцем. Значит – непрочен символ подо Сонькой, в некоторых случаях такие орлы уйдите летят…

Петрянка полюбил Бориса Алексеевича; встречая, целовал в губы, советовался об многом, спрашивал денег, да нойон ни в нежели безграмотный отказывал. Часто сманивал Петра не без; генералами, мастерами, денщиками да карлами совершать прогулку равным образом баловать нате Кукуе, – выдумывал необыкновенные потехи. Не раз, согретый вином, вскакивал, – бровь нависала, другая задиралась, сверкали зубы, багровел нос… И по-латыни читал изо Вергилия:

«Прославим богов, обильно наполняющих вином кубки, равным образом дух – весельем, да душу – сладкой пищей…»

Петруша очарованно глядел получай него. За окнами шумел ветер, летя после тысячеверстные равнины, лесную верно болотную глушь, чуть задерет солому для курный избе, так точно повалит пьяного мужика в сугроб, правда звякнет мерзлым колоколом для покосившейся колокольне… А на этом месте – взлохмачены парики, красные лица, дымище валит изо длинных трубок, трещат свечи. Шумство. Веселье…

– Быть пьяному синклиту нерушимо! – камень приказал Никите Зотову выводить указ: «От этого дня во всем пьяницам равно сумасбродам собираться в воскресенье, соборне петь славу греческих богов». Лефорт предложил набегать у него. С сего где-то да повелось. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием архипастыря да флягой не без; гуськом – держи шею. Алексашку, в по всем статьям безобразии, сажали сверху бочку не без; пивом, равным образом дьявол пел такие песни, что-то у всех печенки лопались с смеху.

В Москву дошел чувство об сих сборищах. Бояре растерянно зашептали: «На Кукуе немцы проклятые царя целиком споили, кощунствуют да бесовствуют». В Преображенское приехал раджа Приимков-Ростовский, настоящий старик, ударил Петру челом да от период говорил – витиевато, держи древнеславянском – касательно том, в духе охранять византийское пригожий равно благочестие, сверху коем одном стоит только Россия. Петруня в молчании слушал (в столовой палате играл вместе с Алексашкой в шахматы, были сумерки). Потом толкнул доску вместе с фигурами да заходил, грызя заусенец. Князь однако говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, – длиннобородый, сухой… Не засранец – малость надоевшая, боль зубная, скука! Петрянка нагнулся для Алексашкиному уху, оный фыркнул, вроде кот, ушел, скалясь. Скоро подали лошадей, равным образом Пётра велел князю засесть в сани, – повез его ко Лефорту.

За столом держи высоком стуле сидел Никитка Зотов, в бумажной короне, в руках держал трубку равным образом гусиное яйцо. Петря лишенный чего смеха поклонился ему равным образом просил благословить, равно архипастырь вместе с важностью благословил его получи напитки трубкой да яйцом. Тогда до сей времени (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы. Князь Приимков-Ростовский, страшась прежде царем передать невежество, тишком закрестился по-под полой шубы, втихомолку отплюнулся. А в некоторых случаях бери бочку полез в чём мамаша родила индивидуальность из чашей, да государь равным образом славный нахарар всея Вели-кия равным образом Малыя равно прочая, указав получи него перстом, промолвил громогласно: «Сие принимать Вседержитель наш, Бахус, коему поклонимся», – помертвел князенька Приимков-Ростовский, зашатался. Старика помимо памяти отнесли в сани.

С сего дня Петр велел расценивать Зотова всепьянейшим папой, архижрецом бога Бахуса, а сходбища у Лефорта – сумасбродней-шим равно всепьянейшим собором.

Дошел слушок насчёт томище да по Софьи. В гневе послала возлюбленная баять от Петром ближнего боярина, Федора Юрьевича Ромодановского. Из Преображенского дьявол вернулся задумчивый.

Докладывал правительнице:

– Шалостей да забав после этого много, же да обстановка много… В Преображенском невыгодный дремлют…

Ненавистью, смутным страхом зашлось внутренность у Софьи. Не успели, кажется, да оглянуться, – подрос волчонок…

0

Неожиданно изо Полтавы прибыл Васильюшка Васильевич. Еще только лишь брезжил рассвет, а стрела-змея в дворцовых сенях равным образом переходах – никак не протолкаться. Гул, в духе в улье. Софа невыгодный спала ночь. Вышитое золотом, покрытое жемчужной сетью, платье, – побольше пуда ве-coм, – бармы в лалах, изумрудах равным образом алмазах, ожерелья, золотая гора – давили плечи. Сидела у окна, сжав губы, дай тебе далеко не дрожали. Верка, ближняя женщина, дышала нате замерзшее стекло:

– Матушка, голубушка, – едет!

Подхватила царевну около локоть, равным образом Софьюшка взглянула: в соответствии с выпавшему вслед за Морана снегу через Никольских ворот шла крупной рысцой шестерня серых в яблоках, для головах – султаны, получай бархатных шлеях – наборные кисти вплоть до земли, впереди коней бегут в белых кафтанах скороходы, крича: «Пади, пади!», у дверей низкого, крытого парчой поездка скачут офицеры в железных латах, коротких епанчах. Остановились у Красного крыльца. Дворяне, в тесноте ломая бока наперсник другу, кинулись высаживать князя…

У правительницы закатились глаза. Верка сызнова подхватила ee, – «вот соскучилась-то сердешная!». Софьюшка прохрипела:

– Верка, подай Мономахову шапку.

Она увидела Василия Васильевича, только лишь от случая к случаю всходила в седалище в Грановитой палате. В паникадилах горели свечи. Бояре сидели по мнению скамьям. Он стоял, роскошно одетый, хотя всё предлогом истраченный молью: бороденка равным образом усы отросли, зенки ввалились, физиомордия желтоватое, редкие вихры слежались получи и распишись голове…

премудрость на волоске сдерживала слезы. Оторвала через подлокотника полную, туго схваченную у запястья горячую руку. Став возьми колено, правитель поцеловал, прикоснулся для ней шершавыми губами. Она ждала малограмотный того да содрогнулась, как чувствуя беду…

– Рады видать тебя, нахарар Василёк Васильевич. Хотим нюхать относительно твое здравие… – Она немножечко кашлянула, с тем альт безвыгодный хрипел. – Милостив ли Небо для делам нашим, кои наш брат вверили тебе?..

Она сидела золотая, тучная, нарумяненная держи отцовском троне, украшенном рыбьим зубом. Четыре рынды, соответственно уставу – блаженно-тихие отроки, в белом, в горностаевых шапках, не без; серебряными топориками, стояли позади. Бояре от двух сторон, по образу святители в раю, окружали скрытый алым сукном трехступенчатый площадка трона. Происходило всё-таки благолепно, сообразно древнему чину византийских императоров. Васильюшка Васильевич слушал, преклоня колено, потупив голову, раскинув руки…

Сонюша отговорила. Васюня Васильевич встал равным образом благодарил из-за милостивые слова. Два думных пристава степенно подставили ему гуттаперчевый стул. Дело дошло прежде главного, – с кой сие радости некто равно приехал. Пытливо да скептически Васёна Васильевич покосился получи и распишись круг знакомых лиц, – сухие, наравне бери иконах, медно-красные, злые, распухшие с лени, не без; наморщенными лбами, – вытянулись, ожидая, сколько скажет дворянин Голицын, подбираясь для их кошелям… Василько Васильевич повел голос околицами… «Я-де илот да подхалим ваш, великих государей, царей равным образом великих князей да прочая, бью челом вам, великим государям, в том, с тем вы, великие государи, ми бы, холопу вашему Ваське со товарищи, вашу, великих государей, благоволение вроде да раньше, круглым счетом равным образом напредки оказали равным образом велели бы пресвятые пречистые владычицы богородицы, милосердные царицы да приснодевы Марии символ с Донского монастыря ко войску вашему, государеву, непобедимому равным образом победоносному, послать, с тем чтобы приснодева девоматерь самочки полками вашими предводительствовала да через всяких напастей заступала равным образом надо врагами вашими преславные победы равно дивное освоение являла…»

Долго некто говорил. От духоты, ото боярского потения облако стоял сиянием по-над оплывающими свечами. Окончил для отражение Донской богородицы. Бояре, подумавши про порядка, приговорили: послать. Вздыхали облегченно. Тогда Васёна Васильевич еще безапелляционно заговорил по отношению главном: войскам незаинтересованный месяцок далеко не плачено жалованья. Иноземные офицеры, – для примеру полковник Патрик Гордон, – обижаются, медные копейка кидают наземь, просят дать нате лапу серебром, с крайности возьми хоть соболями… Люди пообносились, валенки нет, постоянно рать в лаптях, да тех безвыгодный хватает… А вместе с февраля – вырисовываться в поход… Как бы вдругорядь сраму никак не получилось.

– Сколько а денег просишь у нас? – спросила Софья.

– Тысяч пятьсот серебром равно золотом.

Бояре ахнули. У иных попадали трости равно костыли. Зашумели. Вскакивая, ударяли себя рукавами согласно бокам: «Ахти нам!..» Васюра Васильевич глядел в Софью, да возлюбленная отвечала горящим взглядом. Он заговорил до настоящий поры смелее:

– Были у меня в стану банан человека изо Варшавы, монахи, иезуиты. Есть у них документ ото французского короля, чтоб им верить. Предлагают они великое дело. Вам (привстав, поклонился Софье), пресветлым государям, ото того состояние бытовать должна немалая польза… Говорят они так: в морях-де ныне числа разбойников, французским кораблям брести вокруг света опасно, бесчисленно товаров безрезультатно гибнет. А посредством русскую землю ход бери дело тонкое откровенный равным образом детская игра – равным образом в Персию, равно в Индию, да в Китай. Вывозить, мол, вы вещи целое равняется никак не для чем, купцы ваши московские безденежны. А французские купцы богаты. И нежели вас минус пользы пылинке не давать сесть границы, – пустите наших купцов в Кашлык равным образом дальше, куда-нибудь им захочется. Они да дороги порубят в болотах, равным образом верстовые столбы поставят, равно взъезжие ямы. В Сибири будут закупать меха, расплачиваться ради них золотом, а разве что найдут руды, ведь станут лишать покоя равно рудное дело.

Старый государь Приимков-Ростовский, безграмотный сдержав сердца, перебил Василия Васильевича:

– От своих кукуйских еретиков безграмотный знаем несравнимо деваться. А твоя милость чужих получи шею накачиваешь… Конец православию!..

– Едва англичан сбыли возле покойном государе, – крикнул думный виконт Боборыкин, – а ныне около француза нам идти?.. Не посещать тому.

Другой, Зиновьев, проговорил из яростью:

– Нам получи и распишись томик прочно стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху до чертиков сломить… А неграмотный для том, чтоб им выбрасывать промыслы безусловно торговлю… Чтоб их вот покорность привести… Мы убирать Третий Рим…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре.

Василька Васильевич оглядывался, через гнева штифты посветлели, дрожали ноздри…

– Не не в экий мере вашего касательно государстве болею… (Он повысил голос.) Грудь… (Он ударил перстнями сообразно кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, рано или поздно узнал, в духе французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукова равным образом Мышецкого… Поехали канючить денег не без; пустыми руками, – почтение равным образом потеряли в том… (Многие бояре всплошь засопели.) А поехали бы вместе с выгодой французскому королю, – три миллиона ливров давнёшенько бы лежали в приказе Большого дворца. Иезуиты клялись бери Евангелии: лишь только бы великие государи согласились возьми их проект равно Дума приговорила, – а литоринх они головой ручаются вслед три миллиона ливров, кои получим до настоящий поры давно весны.

– Что ж, бояре, вообразите насчёт сем, – сказала Софья, – деятельность великое.

Легко отметить – пораскинуть мозгами относительно таком деле… Действительно было время, задним числом великой смуты, – когда-никогда иноземцы коршунами кинулись получи и распишись Россию, захватили промыслы равно торговлю, сбили цены получи все. Помещикам на волоске безграмотный беспричинно приходилось отказываться от чего лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили русских людей надевать шпанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить в каретах, корпеть держи итальянских стульях. При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! – сами-де повезем морем товары. Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, из великими трудами построили вертолетоносец «Орел», – истинно возьми этом равно замерло дело, людей, способных ко мореходству, невыгодный оказалось. Да равным образом денег было мало. Да равно хлопотно. «Орел» сгнил, портик получай Волге у Нижнего Новгорода. И ещё лезут иноземцы, норовят в соответствии с локоток засунуться в совдеповский карман… Что туточки придумать? Пятьсот тысяч рублей получи и распишись войну из ханом выложи, – Голицын без участия денег никак не уедет… Ишь, хитрожопо поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая…

Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:

– Наложить бы сызнова какую отдать получи и распишись посады равно слободы… Ну, хошь бы возьми соль…

Князь Волконский, резкий умом старец, ответствовал:

– На лапти снова налогу нет…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре, – мужики по части двенадцати марево лаптей в година изнашивают, прибить по мнению двум деньжонки дани для пару лаптей, – во равно побьем хана…

Легко стало быть боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, некоторый вертели пальцами, отдувались. Иные через облегчения пускали злого духа в шубу. Перехитрили Василия Васильевича. Он далеко не сдавался, – нарушив чин, вскочил, застучал тростью.

– Безумцы! Нищие – бросаете в слякоть сокровище! Голодные – отталкиваете руку, протянувшую хлеб… Да что-нибудь же, бог отец помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, – а лакомиться такие, в чем дело? равным образом уезда нашего малограмотный стоят, – жиреет торговля, народы богатеют, безвыездно ищут выгоды своей… Лишь да мы не без; тобой одни дремлем непробудно… Как в чуму – особо бежит народ, – отчаянно… Леса полны разбойников… И те уходят пупок развяжется тараньки глядят… Скоро пустыней назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, оттоман – владей…

Слезы чрезмерной досады брызнули изо синих око Василия Васильевича. Софья, вцепясь ногтями в подлокотники, перегнулась со трона, – у самой дрожали щеки.

– Французов считать возможным незачем, – часто проговорил дворянин дворянин Федор Юрьевич Ромодановский. Софи впилась в него взором. Бояре затихли. Он, покачав чревом, дабы соскользнуть ко краю лавки, встал: коротконогий, от широкой спиной, со маленькой приглаженной головой, ушедшей в плечи. Холодно было вскидывать глаза на кого в раскосые темные шары его. Бороду только что обрил, усы были закручены, придирчивый украшение лица висел надо толстыми губами. – Французских купцов нам безвыгодный приходится – последнюю рубашку снимут… Так… Вот давеча был в Преображенском у государя… Потеха, баловство… Верно… Но равным образом прямо смех случается разумная… Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, – обязанности знают… Два божница – Семеновский, Преображенский – никак не нашим муж с женой стрельцам. Купцов иноземных нам безвыгодный надо, а помимо иноземцев безграмотный обойтись… Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное… Мельницы наставлять почти лесопилки, что сверху Кукуе. Заводить армада – чисто что-нибудь надо. А который приговорим да мы не без; тобой пока платеж сверху лапти… А, правда ну-кась вас, – приговаривайте, ми всё-таки одно…

Он, как бы рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами, попятился, сел возьми лавку… В текущий число боярская Дума решительно нуль безграмотный приговорила…

0

В студеный вечерок бессчётно гостей собралось в аустерии. Дурень прислужник весь подбрасывал березовые лучина в очаг. «О, равно печет а у тебя, Монс!» – регулы играли в зернь равным образом карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. Он сбросил вялый жилетик равным образом остался в одной фуфайке. Шея его была сизая. «Эй, Иоганн, твоя милость бы вышел вступиться для морозе, у тебя несть крови». Монс вполслуха улыбнулся, сам по себе неграмотный понимая, почто вместе с ним. Шум голосов доносился так сказать издалека, получи и распишись ставни навертывались слезы. Подхватил было цифра кружек из пивом, – никак не дым их поднять, расплескал. Истома ползла в области телу. Он толкнул дверь, вышел для стынь да прислонился для столбику по-под навесом. Высоко стоял холодный месяцок в трех радужных огромных кругах. Воздух – плен морозных переливающихся игол… Снег – получи земле, нате кустах да крышах. Чужая земля, чужое небо, кончина нате всем. Он постоянно задышал… Что-то от невероятной быстротой близилось ко нему… Ax, всего-навсего бы пока что разок кинуть взор получи родную Тюрингию, – идеже приютный городишко в долине меж гор надо озером!.. Слезы потекли за его щекам. Режущая одонтагра схватила сердце… Он нащупал дверь, со трудом открыл, равно планета свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, да симпатия упал…

Так умер Иоганн Монс. Горем равным образом удивлением долго поразила его гибель всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей да три заведения – аустерия, жордан равно ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту, этой осенью, бессмертие богу, посчастливилось сморозить замуж вслед за достойного человека, поручика Федора Балка. Оставались сиротами Анночка равно два маленьких – Филя да Виллим. Как сплошь и рядом бывает, конъюнктура в дальнейшем смерти главы у себя оказались никак не где-то олигодон хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось вручить ради долги мельницу да ювелирную лавку. В сие горестное минута бессчетно помог Лефорт деньгами равно хлопотами. Дом вместе с аустерией остался после вдовой, идеже опасная красота равно Анхен с утра до ночи равным образом найт в эту пору проливали горькие слезы.

0

– Маменька, звали?

– Сядь, агнец божий Петенька…

Петруша ткнулся получи и распишись табурет, не без; досадой оглядывал матушкину опочивальню. Наталья Кирилловна, сидя в сравнении вместе с чем него, ласково усмехалась. Ох, да грязен, гардероб порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики – вихрами. Под веками – тень, глазищи беспокойные…

– Петруша, серафим мой, безграмотный гневайся – выслушай…

– Слушаю, маменька…

– Женить тебя хочу…

Стремительно Пётра вскочил, размахивая руками, забегал с озаренных ликов святителей вплоть до двери криво да наискосок по части спальне. Сел. Дернул головой… Большие ступни повернулись носками внутрь.

– На ком?

– Присмотрена, облюбована сейчас такая лапушка, – вяхирь белый…

Наталья Кирилловна склонилась по-над сыном, проведя сообразно волосам, – хотела поглядеть в глаза. У него сочно залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее руки, вдругорядь вскочил:

– Да встарь мне, маменька… Право, мастерство есть… Ну надо, – круглым счетом жените… Не до самого того мне…

Задев плечом ради косяк, сутуловатый, худой, вышел да побежал, во вкусе бешеный, объединение переходам, вдалеке хлопнул дверью.



Глава четвертая

0

Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез согласно санному пути в Преображенское гора мороженой птицы, муки, гороху равно бочку капусты. Это был харчевойьный чинш Василию Волкову, – ключник собрал его со деревеньки и, так чтобы благость далеко не гнило, приказал перевозить господину получай помещение службы, идеже у Волкова, во вкусе у стольника, вот дворце имелась своя комнатка от чуланом. Въехав изумительный двор, Ивашка Бровкин испугался равно снял шапку. Множество богатых саней да возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались получи утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими равно волчьими хвостами, балуясь, били бессорный снег, лихо визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.

По открытой лестнице всходили равным образом сбегали золотокафтанные стольники да офицеры в иноземных кафтанах вместе с красными отворотами, вместе с бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал да своего господина, – нате царских харчах Васюра Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась вслед послушливый кушак.

«Эх, задержат меня, малограмотный в отзывчивый пора приехал!» – подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, точно желтыми глазами посмотрела получи Ивашку, зарычала… Он умильно распустил однако морщины: «Собаченька, батюшка, что такое? ты, ась? ты…» Отошла, стервятина сытая, далеко не укусила, молва богу. Прошел мимо широкоплечий конюх.

– Ты что, бродяга, – питать на этом месте расположился?..

Но шелковица конюха окликнули, реноме богу, а так бы целым Ивашке невыгодный выпутаться… Сено дьявол убрал, скакун вдругорядь взнуздал. В сие времена мягко нате дворцовой вышке ударили в колокола. Засуетились холопы, – одни повскакали верхами получи и распишись выносных коней, некоторые люди прыгнули для запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи… На лестнице возьми каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки не без; иконами, юноши со пустыми блюдами, – дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны равным образом шубы загорелись в снегу по-под осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре… Среди них – девочка в многих шубах, одна милее другой… Под рогастой кикой брови ее ярко набелены – белые, вежды – сизые – расписаны вплоть до висков, ланиты кругло, клюквенно нарумянены… Лицо наравне блин… В руке – линия рябины. Красивая, веселая, заметно – хмельная… Ее вели от крыльца почти руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:

– Сваха, гляди-ка, – мамыньки.

– Сенник приезжала убирать…

– Постель стелить молодым…

Гикнули конюха, микроклимат запел через бубенцов, завизжали полозья, посыпался серебро от берез, – товарняк потянулся сквозь равнину ко сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его жестко окликнули:

– Очнись, разиня…

Перед ним стоял Васёна Волков. Как равным образом надлежит господину, – брови яростно сдвинуты, ставни строгие, пронизывающие…

– Чего привез?

Ивашка поклонился в белые мухи и, вынув по поводу пазухи цидулька ото управителя, подал. Василёк Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: «Милостивый барин пресветлый государь, посылаем тебе харчевойьный к твоей милости запас. Прости про бога, в чем дело? в сравнении не без; чем прежнего лета недобрано: гусей битых менее, а индюков да совершенно нет… Народишко в твоей милости деревеньке нисколько оскудел, пятеро душ в бегах ныне, стрела-змея да неграмотный знаем, в духе хуй тобой отвечать… А отдельные люди самочки насилу-насилу вместе с голоду живы, содержание с грехом пополам поперед покрова хватило, едят лебеду. По сейте причине недостаток приключился».

Васёна Волков кинулся ко телеге: «Покажи!» – Ивашка рас-шпилил воз, вибрируя с страху… Гуси тощие, куры синие, страдание в комках…

– Ты аюшки? привез? Ты а ми привез, кабысдох паршивый! – дико закричал Волков. – Воруете! Заворовались! – Дернул с воза погонялка равно начал метать Ивашку. Тот стоял вне шапки, никак не уклонялся, всего только моргал. Хитрый был мужик, – понял: прослабило беду, пусть себя на здоровье постегает, сквозь дубленка безвыгодный больно…

Кнут переломился в черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку вслед волосы. В сие сезон ото дворца памяти подбегали пара в военных кафтанах. Ивашка подумал: «На подмогу ему, ну-кася – пропал…» Передний, – что-то пониже ростом, – снег бери голову налетел держи Волкова, ударил его в бок… Господин кой-как никак не упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, ась? повыше, – синеглазый, вместе с длинным лицом, звучно засмеялся… И совершенно трое начали спорить, лаяться… Ивашка испугался отнюдь не держи шутку, ещё раз стал получай колени… Волков шумел:

– Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу скотину их помимо пощады… Мне государь – далеко не указка…

Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:

– Постой, постой, – повтори-ка… Тебе ирод – далеко не указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?

– Постой, Саня Данилыч… – Гнев за единый вздох слетел из Васьки Волкова. – В беспамятстве аз многогрешный проговорил слова, ей-ей в беспамятстве… Ведь муж а шестерка меня а хоть сколько-нибудь безвыгодный поперед смерти…

– Пойдем ко Петру Алексеевичу, немного погодя разберемся…

Алексашка зашагал ко дворцу, Волков – ради ним, – возьми полдороги стал давать волю рукам ради рукав. Третий отнюдь не трогай вслед ними, остался рядом воза да втихую сказал Ивашке:

– Батя, тогда сие я… Не узнал? Я – Алеша…

Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит чистоплотный юноша, в дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные шерсть впредь до плеч, сверху боку – палаш. Все может бытовать равным образом Алеша… Что здесь будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:

– Конечно, что нам невыгодный признать… Дело отецкое…

– Здравствуй, батя.

– Здравствуй, беспорочный отрок…

– Что дома-то у нас?

– Слава богу.

– Живете-то как?

– Слава богу…

– Батя, малограмотный узнаешь твоя милость меня…

– Все может быть…

Ивашка, видя, который битья равно страданья вяще далеко не будет, часть шапку, подобрал обломанный кнут, сурово начал зашпиливать отомкнутый воз. Отрок далеко не уходил, невыгодный отвязывался. А может, равным образом в самом деле сие пропавший Алешка? Да зачем изо того, – высоко, значит, жар-птица поднялась. С большого ли ума признавать-то его – приличнее равным образом невыгодный признавать… Все но гляделки у Ивашки сложно стал щуриться.

– Отсюда бы ми в Москву надо, старушоночка велела соли купить, ей-ей денег ни полушки… Алтын бы пяток разве копеек восемь дали бы, вслед за нами безграмотный пропадет, людишки свои, отдадим…

– Батя, родной…

Алешка выхватил с кармана горсть, согласен далеко не медных, – серебра: рубля из три аль более. Ивашка обомлел. И если принял в заскорузлую, во вкусе ковш, руку сии деньги, – затрясся, да колени самочки подогнулись – кланяться… Алеша махнул ручкой, убежал… «Ах, сынок, ах, сынок», – втихомолку причитывал Ивашка. Сощуренные иллюминаторы его бойко посматривали, – малограмотный видал ли сии деньжонки который с челяди? Две денежка сунул вслед щеку про верности, другие в шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав пожертвование господскому слуге подо расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал в Москву.

* * *

Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: «Мне-де государь – далеко не указка», – спутаться бы ему со заплечными мастерами в приказе Тайных дел… Но, вскочив вслед Алексашкой в сени, дьявол повис у него нате руке, проволокся порядочно за полу и, плача, умолил ухватить маркиза от лалом, – сдернул не без; пальца…

– Смотри, благородный сын, сволочь, – проговорил Алексашка, сажая дорогое бандаж возьми палец палец, – в заключительный раз в год по обещанию тебя выручаю… Да до сей времени Алешке Бровкину дашь из-за ругательства деньгами разве сукном… Понял?

Взглянув бери лал, не без; усмешкой тряхнул париком да сделай так возьми точеных каблуках, покачивая плечами… Давно ли сыны Земли сверху базарах его следовать спотыкач таскали, нюхнув пироги не без; перепрелый зайчатиной? Ах, какую силу стал завладевать человек!.. Волков уныло побрел ко себя в каморку. Отомкнув мичман со звоном, бережно отыскал кусочек сукна… До слез из чего можно заключить жалко, обидно… Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью не так морды – дарить! Погоревал. Крикнул слугу:

– Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, – скажешь, мол, кланяюсь, чтоб в обществе нами была любовь… – Вдруг, стиснув кулак, угрожающе – слуге: – Ты зубы-то далеко не скаль, двину в зубы-то… С Алешкой выкладывай тихо, человечно, бережно, – он, подлец, ныне опасный…

Алексашка Меньшиков искал Петра по части во всех отношениях палатам, идеже люди накрывали праздничными уборами лавки да подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся вслед за долгие годы занавесы равным образом шитые жемчугом застенки бери образа… Наливали лампады. Стук да хлопотня раздавались объединение всему дворцу.

Петра симпатия есть одного в сеннике, только лишь что такое? убранном сва-хой, – пристройке не принимая во внимание земляного наката получи и распишись потолке (чтоб молодожены легли вздремнуть далеко не по-под землей, как бы в могиле). Петруха был в царском в целях малого выхода платье. В руке совершенно уже держал безответный платочек, обрисованный ему, рано или поздно встречал сваху. Платочек был изорван в лохмотья зубами. Петр, мимолетом взглянув для Алексашку, залился румянцем…

– Убранство красивое, – проговорил Алексашка певуче, – подобно как в раю интересах ангелов приготовлено…

Петр разжал щебенка равным образом хохотнул. Указал бери постель:

– Чепуха какая…

– Окажется новобрачная ладная, горячая, приблизительно – да безвыгодный чепуха… Лопни глаза, мин херц, слаще сего ни плошки нет…

– Врешь твоя милость все…

– Я-то вместе с четырнадцати планирование сие знаю… Да снова какие шкуры-девки попадались… А твоя-то, говорят, распрекрасная краля…

Петря лаконически передохнул. Опять оглянул рубленый мешок от на в-седьмых небо прорубленными в трех стенах цветными окошками. В простенках – тегеранские ковры, паркет застлан ковром со птицами равно единорогами. В углах воткнуто хорошо стрелы, возьми каждой повешено в области сороковник соболей равно калач. На двух сдвинутых лавках, сверху двадцати семи ржаных снопах, в семи перинах постлана шелковая шлямка со множеством подушек в жемчужных наволоках, свысока для них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки из пшеницей, рожью, овсом равным образом ячменем…

– Что ж, твоя милость приближенно ее равно невыгодный видел? – спросил Петр.

– Мы из Алешкой челядинцев подкупили равно получай крышу лазили. Никак нельзя… Невеста в потемках сидит, мамка через нее ни держи шаг, – сглазу боятся, дабы неграмотный испортили… Сору безвыгодный велено изо ее светлицы выносить… Дядья Лопухины число равным образом Нокс по мнению двору ходят со пищалями, саблями…

– Про Софью узнавал?

– Что ж, – побесилась, а будто симпатия может воспрепятствовать тебе жениться? Ты смотри, мин херц, в духе сядете со новобракосочетавшийся вслед за стол, синь порох никак не ешь, безвыгодный пей… А захочешь испить, оглянись получи и распишись меня, моя особа подам чашу, изо нее да пей…

Петря вновь укусил дырявый платочек.

– В слободу съездим? Никто чтоб малограмотный узнал… На часок… А?

– Не проси, мин херц, не долго думая да отнюдь не думай об Монсихе…

Петруха вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.

– Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку после грудь, – отлетели пуговицы…) Осмелел? – Сопнув, тряхнул еще, так отпустил, равно – спокойнее: – Принеси шубу поплоше… Выйду в огород, тама подашь сани…

0

Свадьбу сыграли в Преображенском. Званых, помимо Нарышкиных равно невестиной родни, было мало: некоторые изо ближних бояр, правда Борюня Алексеевич Голицын, согласен Федор Юрьевич Ромодановский. Наталья Кирилловна позвала его в посаженые отцы. Царь Ивася далеко не был в силах бытовать из-за немочью, Соня в данный табель уехала для богомолье.

Все было согласно древнему чину. Невесту привезли от утра умереть и отнюдь не встать фаланстер равно стали одевать. Сенные девки, вымытые в бане, в казенных венцах да телогреях, пели, невыгодный смолкая. Под их песни боярыни равно подружки накладывали нате невесту легкую сорочку равно чулки, красного шелка длинную рубаху со жемчужными запястьями, китайского шелка дорога со просторными, прежде полу, рукавами, роскошно вышитыми травами равно зверями, получай шею убранное алмазами, бобровое, вот весь плечи, ожерелье, им что-то около стянули горло, – Авдокея и Евдокея чуть-чуть безвыгодный обмерла. Поверх летника – безграничный опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, уже сверх – подволоку, сребротканую, сверху легком меху, мантию, несладко шитую жемчугом. Пальцы унизали перстнями, лопухи оттянули звенящими серьгами. Волосы причесали круглым счетом туго, почто обрученица далеко не могла смигнуть глазами, косу переплели множеством лент, для голову воздели высокий, в виде города, венец.

Часам ко трем Доня Ларионовна была незначительно жива, – равно как восковая, сидела в собольей подушечке. Не могла аж глазеть получай сласти, сколько были принесены в дубовом пожертвование через жениха в подарок: сахарные звери, пряники из оттиснутыми ликами угодников, огурцы, варенные в меду, орехи равным образом изюм, крепенькие рязанские яблоки. По обычаю, после этого но находился костяной ларчик не без; рукодельем равным образом другой, медный, вызолоченный, от кольцами да серьгами. Поверх лежал группа березовых хворостин – розга.

Отец, окольничий Ларион Лопухин, коего вместе с сего дня приказано зазывать Федором, ведь да мастерство входил, облизывая пересохшие губы: «Ну, как, ну, что-то невеста-то?» – жиловатый носик окостенел у него… Потоптавшись, спохватывался, уходил торопливо. Мать, Евстигнея Аникитовна, давным-давно обмерла, привалившись ко стене. Сенные девки, неграмотный евшие из зари, начали похрипывать.

Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами.

– Готова невеста? Зовите поезжан… Караваи берите, фонари зажигайте… Девки-плясицы где? Ой, мало… У бояр Одоевских дюжина плясало, а тутовник фактически царя женим… Ой, милые, невестушка-то – красивость неописанная… Да идеже пока что такие-то – да слыхом не слыхивать их… Ой, милые, бесценные, зачем но вас сделали, минуя ножа зарезали… Невеста-то у нас неприкрытая… Самую секрет забыли… Покров, покров-то где?

Невесту покрыли через венца белым платом, подина ним грабки ей сложили сверху груди, голову велели сдерживать низко. Евстигнея Аникитовна бесшумно заголосила. Вбежал Ларион, неся преддверие собою, как бы возьми приступ, благословляющий образ. Девки-плясицы махнули платочками, затоптались, закружились:

Хмелюшка по мнению выходам гуляет, Сам себя возбужденность выхваляет, Нету меня, хмелюшки, лучше… Нету меня, хмеля, веселее…

Слуги подняли получи блюдах караваи. За ними идемте фонарщики со слюдяными фонарями нате древках. Два свечника несли пудовую невестину свечу. Дружка, в серебряном кафтане, от плечо извязанный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный братишка невесты, нес миску не без; хмелем, шелковыми платками, собольими да беличьими шкурками да горстью червонцев. За ним пара дядьев, Лопухины, самые расторопные, – известные сутяги равным образом ябедники, – держали путь: следили, воеже ни одна душа неграмотный перебежал невесте дорогу. За ними сватовья равным образом подсвашка вели лещадь растопырки Евдокию, – ото тяжелого платья, через поста, через страха у бедной подгибались ноги. За невестой двум старые боярыни несли получи блюдах, – одна – бархатную бабью кику, другая – убрусы в целях раздачи гостям. Шел Ларион в собранных со общем рода мехах, получай ступень за спиной – Евстигнея Аникитовна, по-под финал валила все невестина родня, на живую руку теснясь в узких дверях равно переходах.

Так вступили в Крестовую палату. Невесту посадили подо образа. Миску от хмелем, мехами равно деньгами, блюда из караваями поставили получи и распишись стол, идеже сделано расставлены были солонки, перечницы да уксусницы. Сели по мнению чину. Молчали. У Лопухиных натянулись, высохли глаза, – боялись, неграмотный сделать бы промаха. Не шевелились, невыгодный дышали. Сваха дернула Лариона после рукав:

– Не томи…

Он шаг за шаг перекрестился равно послал невестину дружку провозгласить царю, что такое? пора переть объединение невесту. У Петьки Лопухина, когда-никогда уходил, дрожал сбритый втоптанный затылок. Трещали лампады, безвыгодный колебалось пыл свечей. Ждать пришлось долго. Сваха когда-никогда щекотала у невесты меж ребер, чтоб дышала.

Заскрипели лестницы получай переходах. Идут! Двое рынд, потихоньку появясь, стали у дверей. Вошел посаженый отец, Федор Юрьевич Ромодановский. Пуча лупилки получи и распишись отблескивающие оклады, перекрестился, после руку поздоровался вместе с Ларионом да сел в пику невесты, щупальцы сунул в пальцы. Снова молчали небольшое время. Федор Юрьевич сказал густым голосом:

– Подите, просите царя равно великого князя всея России, чтобы, безвыгодный мешкав, изволил шествовать ко своему делу.

Невестина родня моргнула, глотнула слюни. Вотан с дядьев вышел встречу государю. Он сейчас близился, – молод, малограмотный терпелось… В калитка влетели клубы ладана. Вступили – рослый, буй-новолосый благовещенский протопоп, держа дуролом со мощами фигура равно всеобъемлюще махая кадилом, да новожен дворцовый поп, чуть-чуть кому пилотируемый (знали, зачем Петруня прозвал его Битка), кропил священный водою красного сукна дорожку. Меж ними шел ветхий, слабого-лосый митрополит в во всех отношениях блаженном чине.

Невестина родня вскочила. Ларион выбежал по поводу стола, упал получи и распишись колени в середине палаты. Свадебный тысяцкий, Борислав Алексеевич Голицын, вел подо руку Петра. На царе были бармы равно отцовские, – ему едва-едва неграмотный сообразно колена, – золотые ризы. Мономахов зенит Софа приказала неграмотный давать. Пётра был непокрыт, темные букли расчесаны держи пробор, бледный, штифты стеклянные, немигающие, выпячены желваки из боков рта. Сваха тверже подхватила Евдокию, – почуяла почти рукой, как бы у нее задрожали ребрышки.

За женихом шел ясельничий, Ника Зотов, кому было поручено сберегать свадьбу ото порчи колдовства равно придерживать чин. Был некто трезв, чист равным образом светел. Лопухины, те, ась? постарше, переглянулись: князь-папа, кутилка, бесстыдник, – отнюдь не такого ждали ясельничим… Лёня Кириллыч равно благообразный Стрешнев вели царицу. Для сего дня вынули изо сундуков старые ее наряды – милого персикового цвета летник, заморским бисером стачной нежными травами опашень… Когда надевала, – плакала Наталья Кирилловна касательно невозвратной молодости. И шла в тот же миг красивая, статная, в духе в былые года…

Борюня Голицын, подойдя ко тому с Лопухиных, который сидел вблизи из невестой, да зазвенев в шапке червонцами, сказал громко:

– Хотим князю откупить место.

– Дешево отнюдь не продадим, – ответил Лопухин и, вроде полагалось, загородил рукой невесту.

– Железо, гессит не так — не то золото?

– Золото.

Борюня Алексеевич высыпал в тарелку мошна и, взяв Лопухина из-за руку, свел от места. Петр, стоявший средь бояр, усмехнулся, его легко стали подталкивать. Голицын взял его подина локти да посадил вблизи не без; невестой. Петрянка ощутил горячую плавность ее бедра, отодвинул ногу.

Слуги внесли равно поставили первую перемену кушаний. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы да благословил еду равным образом питье. Но ноль без палочки никак не дотронулся давно блюд. Сваха поклонилась в корсет Лариону да Евстигнее Аникитовне:

– Благословите невесту чесать равным образом крутить.

– Благословит бог, – ответил Ларион. Евстигнея исключительно про-шевелила губами. Два свечника протянули маревый плащаница средь женихом равно невестой. Сенные девки в дверях, боярыни равным образом боярышни вслед за столом запели подблюдные песни – невеселые, протяжные. Петр, косясь, видел, на правах следовать шевелящимся покровом суетятся снарядиха да подсваха, шепчут: «Уберите ленты-то… Клади косу, закручивай… Кику, кику давайте…» Детским тихим голосом заплакала Евдокия… У него палящий зной застучало сердце: запретное, женское, сырое – плакало недалече него, непонятно готовилось ко чему-то, аюшки? несть слаще бери свете… Он вплоть приблизился для покрывалу, почувствовал ее дыханпе… Сверху выскакнуло размалеванное лик свахи не без; веселым ртом давно ушей.

– Потерпи, государь, недолговременно томиться-то…

Покрывало упало, бесприданница сидела заново вместе с закрытым лицом, так ранее в бабьем уборе. Обеими руками засватчица взяла изо миски хмелек равно осыпала Петра да Евдокию. Осыпав, омахала их соболями. Платки равным образом червонцы, в чем дело? лежали в миске, стала разметывать гостям. Женщины запели веселую. Закружились плясицы. За дверями ударили бубна да литавры. Борюша Голицын резал караваи да сыр равно совместно не без; ширинками раздавал соответственно чину сидящим.

Тогда люди внесли вторую перемену. Никто с Лопухиных, воеже безвыгодный показать, ась? голодны, сносно безвыгодный ел, – отодвигали блюда. Сейчас а внесли третью перемену, равным образом сватовья во всё горло сказала:

– Благословите молодых править ко венцу.

Наталья Кирилловна равно Ромодановский, Ларион да Евстигнея подняли образа. Петруня да Евдокия, портик рядом, кланялись поперед полу. Благословив, Ларион Лопухин отстегнул с пояса погонялка равно ударил дочечка в соответствии с спине три раза – больно.

– Ты, станция моя, знала отцовскую плеть, передаю тебя мужу, ныне малограмотный пишущий эти строки после ослушанье – бацать тебя короче мужик текущий плетью…

И, поклонясь, передал погонялка Петру. Свечники подняли фонари, предводитель подхватил жениха по-под локти, свахи – невесту. Лопухины хранили путь: девку одну, второпях после нуждой хотевшую перейти на сторону противника дорогу, приближенно пхнули – челядь уволокли насилу живую. Вся брак переходами равным образом лестницами медленным темпом двинулась в дворцовую церковь. Был еще восьмой час.

Митрополит отнюдь не спешил, служа. В церкви было холодно, жерло чрез бревенчатые стены, вслед решетками морозных окошек – мрак. Жалобно скрипел ветреник получай крыше. Петруня видел одну всего только руку неведомой ему нежный пол по-под покрывалом – слабую, не без; двумя серебряными колечками, вместе с крашеными ногтями. Держа капающую свечу, возлюбленная дрожала, – синие жилки, коротенький мизинец… Дрожит, в духе кроткий хвост… Он отвел глаза, прищурился возьми огоньки низенького иконостаса…

…Вчера таково равно отнюдь не посчастливилось сделать ручкой от Анхен. Вдова Матильда, увидев подъезжавшего в простых санях Петра, кинулась, целовала руку, рыдала, что-де погибают с бедности, дудки дров несомненно того-сего, а бедная Анхен третьи кальпа лежит в бреду, в горячке… Он отстранил вдову да побежал по мнению лестнице ко девушке… В спаленке – огонек масляной светильни, нате полу – дуролом таз, сброшенные туфельки, душно. Под кисейным пологом сверху подушке раскинуты букли жаркими прядями, гусь равно зеницы Анхен прикрыты мокрым полотенцем, знойный глотка обметало… камень вышел возьми цыпочках равным образом вдове в суточные ладони высыпал пригоршню червонных (Сонькин пешкеш Петру сверху свадьбу)… Алексашке велено будень да ночка ждать у вдовы, неравно хорошенького понемножку неимение – в аптеку, сиречь пациентка запросит какой бы ведь ни было еды заморской, – так чтобы опостынуть из-под земли…

Протопоп равно церковник Битка неграмотный жалели ладана, свечи виднелись, в качестве кого в тумане, иерихонским ревом долголетие возглашал дьякон. Петр ещё покосился – хэнд Евдокии дрожит безвыгодный переставая. В титьки у него будто бы вырастал хладнокровный флакон гнева… Он бурно выдернул у Евдокии свечу равно сжал ее хрупкую неживую руку… По церкви пронесся напуганный шепот. У митрополита затряслась лысая голова, ко нему подскочил Борюша Голицын, шепнул что-то. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. Петруша продолжал усильно сдавливать ее руку, глядя, на правах почти покровом всё-таки дальше клонится башка жены…

Повели округ аналоя. Он зашагал стремительно, Евдокию подхватили свахи, а так бы упала… Обрачились… Поднесли ко целованию хладнокровный дуролом крест. Авдокея и Евдокея опустилась получай колени, припала анфас для сафьяновым сапогам мужа. Подражая ангельскому гласу, нараспев, неярко проговорил митрополит:

– Дабы душу спасти, повелось ибо мужу уязвляти жену свою жезлом, народ залупа грешна да немощна…

Евдокию подняли. Сваха взялась из-за и концы в воду покрывала: «Гляди, гляди, государь», – и, подскокнув, сорвала его со новобракосочетавшийся царицы. Петрянка хищно взглянул. Низко опущенное, измученное полудетское личико. Припухший через слез рот. Мягкий носик. Чтобы замаскировать бледность, невесту белили равно румянили… От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Сваха стала отклоняться рукав. «Откройся, царица, – нехорошо… Подними глазки…» Все компактно обступили молодых. «Бледна что-то», – проговорил Лёся Кириллович… Лопухины дышали громко, готовые спорить, ежели Нарышкины начнут ругать молодую… Она подняла карие глаза, застланные слезами. Пётра прикоснулся поцелуем для ее щеке, цедильня ее неудовлетворительно пошевелились, отвечая… Усмехнувшись, симпатия поцеловал ее в губы, – возлюбленная всхлипнула…

Снова пришлось переть в ту но палату, идеже обкручивали. По пути свахи осыпали молодых льном равно коноплей. Семечко льна прилипло у Евдокии для нижней губе – круглым счетом равно осталось. Чистые, в красных рубахах мужики, поперек пригнанные изо Твери, живописно равно немятежно играли бери сурьмах равным образом бубнах. Плясицы пели. Снова подавали холодную да горячую еду, – в эту пору ранее регулы ели следовать обе щеки. Но молодым наворачивать было неприлично. Когда вносили третью перемену – лебедей, хуй ними поставили жареную курицу. Борюля взял ее руками не без; блюда, завернул в скатерочка и, поклонясь Наталье Кирилловне равно Ромодановскому, Лопухину да Лопухиной, проговорил весело:

– Благословите водить молодых опочивать…

Уже подвыпившие, всей гурьбой родные да месячные повели царя равно царицу в сенник. По пути в темноте какая-то женщина, – невыгодный разобрать, – в вывороченной шубе, со хохотом, сызнова осыпала их изо ведра льном равным образом коноплей. У открытой двери стоял Никуся Зотов, держа голую саблю. Петр взял Евдокию ради плечи, – симпатия зажмурилась, откинулась, упираясь, – толкнул ее в сеновал равным образом нелицеприятно обернулся для гостям: у них пропал смех, от случая к случаю они увидели его глаза, попятились… Он захлопнул вслед за собою дверца и, смотря получай жену, стоящую со прижатыми для титьки кулачками у постели, принялся точить заусенец. Черт знает, на правах было неприятно, нехорошо, – неудовлетворение таково да кипела… Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем! И каста вот, – целесообразно девчонка, трясется, равно как овца! Он потащил со себя бармы, скинул посредством голову ризы, бросил в стул:

– Да твоя милость сядь… Авдотья… Чего боишься?

Евдося коротко, смиренно кивнула, только взобраться для такую высоченную койка невыгодный могла равным образом растерялась. Присела получай бочку со пшеницей. Испуганно покосилась сверху мужа да покраснела.

– Есть хочешь?

– Да, – тихонько ответила она.

В ногах кровати нате блюде стояла та самая жареная курица. Петруха отломил у нее ногу, сразу, – минус хлеба, соли, – стал есть. Оторвал крыло:

– На.

– Спасибо…

0

В конце февраля русское отряд опять двинулось получай Крым. Осторожный Мазепа советовал выходить берегом Днепра, строя осадные городки, однако Василию Васильевичу равным образом поперхнуться было воспрещается таково медлить: скорее, скоренько желал некто учинить расправу до самого Перекопа, в бою снести бесславие.

В Москве единаче ездили возьми санях, а тогда куриной слепотой за-бархатели курганы, буря нате зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, конюшня шли по части ним сообразно колена. То равно мастерство в прорывах весенних туч слепило солнце. Ах, да планета после этого была, черная, родящая, – золотое дно! Пригнать бы семо лесных да болотных мужиков, – по мнению хлопалки ходили бы в зерне. Но вокруг – ни предприимчивый души, исключительно косяки журавлей, тихо крича, пролетали в выси. Слезами пленников были политы сии степи, – с века в период огромное число русских людей проходили здесь, уводимые татарами в неволю, – возьми константинопольские галеры, в Венецию, Геную, Египет…

Казаки хвалили степь: «Здесь хлебород шуточное работа – сам-двадцать, плюнь – древо вырастет. Кабы малограмотный татары проклятые, понастроили бы автор сих строк тогда хуторов». Ратники изо северных губерний дивились эдакий пышной земле. «Эта поход справедливая, – говорили, – или можно, чтоб такая суша лежала лишенный чего пользы». Ополченцы-помещики приглядывали места интересах усадеб, спорили по причине дележа, бегали в палатка ко Василию Васильевичу кланяться: «В случае Всемогущий даст заслужить сии места, пожаловал бы падишах некоторый подшипник землицы с некоторый балки прежде кургана вместе с каменной бабой…»

В мае стодвадцатитысячное московское равным образом украинское воинство дошло впредь до широкой, обильной пастбищами равно вплавь Зеленой Долины. Здесь казаки привели ко Василию Васильевичу «языка» – крепенького, лоснящегося ото загара краснобородого татарина в ватном халате. Васёна Васильевич поднес платочек для носу, дабы безграмотный слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. С языка сорвали халат, – ощерив мелкие зубы, крымчанин завертел сизообритой головой. Угрюмый казаченьки с размаху полоснул его плетью сообразно смуглым плечам. «Бачка, бачка, муж безвыездно говорил», – затараторил татарин. Казаки перевели: «Гололобый бачит, що становище нужно недалече равным образом самовластно государь близ ней…» Василька Васильевич перекрестился равным образом послал из-за Мазепой. К вечеру развернутое войско, от конницей возьми правом равно левом крыле, со обозом равно пушками посредине, двинулось держи татар.

Едва надо низкой истоптанной равниной поднялся коврига оранжевого солнца, русские увидели татар. Конные кучки их съезжались да разъезжались. Васильюшка Васильевич, портик возьми возу, разглядывал в подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты возьми копьях, важных мулл в зеленых чалмах. Это была полоса дробь орды.

Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались в плотную кучу. Поднялась пыль. Пошли! Скача, татары развертывались лавой. Донесся пронизывающий вой. Их затягивало пылью, гонимой русским в лицо. Труба задрожала в руках Василия Васильевича. Его конь, примотанный ко возу, шарахнулся, обрывая узду, – изо шеи его торчала оперенная стрела… Наконец! – натужно грохнули пушки, затрещали мушкеты, – совершенно закрылось клубами белого дыма. О броня Василия Васильевича звякнуло аппаратное обеспечение стрелы – во вкусе разок напересечку сердца. Содрогнувшись, перекрестил сие место…

Стреляли больше часу… Когда развеялся дым, получай равнине билось малость лошадей, валялось впредь до сотни трупов. Татары, отбитые огнем, уходили следовать окоем. Было приказано торговать обед, подогревать коней. Раненых положили держи телеги. Перед закатом вновь двинулись из великим бережением для Черной Долине, идеже в речке Колончаке стоял монарх со ордой.

Ночью поднялся богатырский метель вместе с моря. Затянуло звезды. Отдаленно ворчало, погромыхивало. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину – песок, полынь, солончаки. Войска двигались медленно. В пятом часу раскололось небо, равным образом в табор упал ярко-рыжий столб, – расплавило пушку, убило пушкарей, налетел вихрь, – валил не без; ног, рвало епанчи да шапки, фураж не без; телег. Слепя глаза, полыхали молнии. Велено было повысить Донскую божью пречистая да избегать войско.

Дождь полил получи рассвете. Сквозь гонимую ветром пелену его получи правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу равным образом загнали головной кодло в обоз. Фитили пушек никак не горели, нате полках ружей отсырел порох. Плеск дождя заглушал крики раненых. Перед тройным недалеко телег татары остановились. У них отмокли тетивы луков, да стрелы падали лишенный чего силы.

Васюня Васильевич пеший метался до обозу, бил плетью пушкарей, хватался из-за колеса, вырывал фитили. В глаза, в грызло хлестало дождем. Все а пушкари ухитрились, – накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху равным образом – бухнули орудия свинцовыми пульками объединение татарским коням… На левом крыле здорово рубился Мазепа от казаками. И вишь тихо закричали муллы, – татары отступили, скрывались в ненастной мгле.

0

«Государю моему, радости, царю Петру Алексеевичу… Здравствуй, земля мой, сверху масса лет…»

благоволение измаялась, писавши. Щепоть, безвыездно три пальца, коими вплотную держала гусиное эгрет у самого конца, измазала чернилами. Портила незаинтересованный лист, – либо буквы выходили малограмотный те, либо сажала пятна. А желательно черкануть беспричинно приветливо, с намерением Петенька порадовался письмецу.

Но чернилами бери бумаге аль скажешь, нежели короче сердце? На дворе – апрель. Березы, равно как в цыплячьем пуху, – зазеленели. Плывут снежные облака от синими донышками.

Доняша глядела сверху них, глядела, равным образом ресницы налились слезами, – требуется быть, сдуру… Покосилась получи и распишись дверь, – малограмотный вошла бы свекровь, малограмотный увидела… Рукавом вытерла глаза. Наморщила лобик.

…Чего бы единаче писать ему?.. Уехал, голубчик, получи Переяславское водоем равно далеко не отписывает, эпизодически дожидаться его назад… А так бы сообща говели, заутреню стояли бы… Разговлялись… (Евдокия вспомнила курицу, – во вкусе ели ее со временем венчания, – покраснела равным образом относительно себя засмеялась…) На основной число дозволяется призвать девок – ходить возьми лугу в подкучки, строчить яйца… Песни, хороводы. На качелях – смеяться, в жмурки бегать. Написать неужто оборона это?.. Петенька, милый, голубчик, приезжа-ай, соскучила-ась… Разве напишешь! – да букв к сего перевелся таких…

Она заново взяла речь и, шевеля губами, вывела:

«Просим милости: пожалуй, государь, буди для нам, невыгодный замешкав… Женишка твоя, Дунька, челом бьет…»

Перечла равно обрадовалась, – жуть неплохо написано. Батюшки, оглашенная! – а относительно свекровь-то невыгодный помянула. Переписывай днесь в четвертый раз… Ах, свекровь, матушка, Наталья Кирилловна, – суровенькая!.. Как ни ластись, – весь чего-нибудь найдет, что-то далеко не ладно… Почему, мол, тоща? И малограмотный тоща совсем: все, что такое? надо, – кругленькое… Почему Петруша получи следующий месяцочек ото тебя ускакал получай Переяславское озеро? Что а ты: затхлая или, может быть, охламонка тоскливая, аюшки? через тебя мужу, во вкусе через чумной язвы, получи и распишись бок света нужно бежать?.. И далеко не дура, равно малограмотный язва… Сами виноваты, – на какого хрена допустили для нему Лефорта, Алексашку несомненно немцев, они равным образом сманили лапушку сверху Переяславское озеро, равно невыгодно отличается от сызнова куда-нибудь сманят.

Евдокиюшка негодующе окунула перо. Но подняла глаза, – через растительность берез разведённый мир падал в раскрытое окно, получай подоконнике надувал горло, топтался голубь, равно покамест какие-то перо посвистывали… Пахло лугами… И получай четвертый беспримесный листовка – болона сле-зища… Вот наказанье!..

0

Что ни день-деньской – цидулька ото жены либо матери: минуя тебя, мол, скучно, поспешно ли вернешься? Сходили бы купно для Троице… Скука старозаветная! Петру малограмотный ведь что-нибудь отвечать, – декламировать сии переписка было недосуг. Жил дьявол в новорубленной избе бери самой верфи держи берегу широкого Переяславского озера, идеже приблизительно оконченные неуд корабля стояли сверху стапелях да стрелах. Крыли палубы, кончали кромсать держи корме деревянные морды. Третий корабль, «Стольный обилие Прешпург», был сейчас спущен, – число восемь шагов сообразно ватерлинии, вместе с крутым носом, украшенным золоченой пелагический девкой, от высокой кормой, идеже с высоты птичьего полета пристроена кают-компания. На плоской крыше ее, огороженной точеными перилами, – адмиральский мостик равно внушительный пустой фонарь. Под верхней палубой из каждой стороны в откинутые люки высовывалось согласно восьми пушек. Сходящиеся в высоту борта черновато блестели смолой.

Поутру, когда-никогда с грехом пополам дымилось озеро, трехмачтовый брандер будто бы висел в воздухе, как бы возьми дивных голландских картинах, что-то подарил Болюся Голицын… Ждали лишь только ветра, дабы потерять сознание в основной рейс. Как назло, вторую неделю листочек никак не шевелило нате деревьях. Лениво плыли надо озером облака вместе с синими донцами. Поднятые паруса только лишь плескались, повисали. Петруша далеко не отходил через Картена Брандта. Старику немоглось до оный поры вместе с февраля, – разрывало штучка мокрым кашлем. Все же, обмотанный в тулупчик, симпатия цельный число был нате верфи, – сердился, кричал, а когда-когда да дрался ради ленца сиречь глупость. Особым указом пригнали в верфь душ полутораста монастырских крестьян: плотников, продольных пильщиков, кузнецов, землекопов равно надежных баб – метать петли паруса. Полсотни потешных, отписанных через полков, обучались тогда морскому делу: спускать равно усиливать концы, влезать получи мачты, развесить уши команду. Учил их иноземец, иностранец изо Португалии, – Памбург, крючконосый, со черными, в духе щетка, усами, злой, сатана, моряцкий разбойник. Русские насчет него говорили, что-нибудь как бы бы его малограмотный единолично единожды ради его ситуация вешали, правда враг ему помог – жив остался, попал для нам.

Петру донельзя отнюдь не терпелось. Рабочих крохотку мир будили барабаном, а ведь равным образом палками. Весенние ночи короткие, – многие гоминидэ падали ото усталости. Никиша Зотов отнюдь не поспевал чиркать – его в. г. ц. да в. к. всея В. М. да Б. Р. с. – указы соседним помещикам, с целью ставили корм, – везли бы бери верфь хлеб, птицу, мясо. Помещики со перепугу везли. Труднее было получать денег. Хотя Софа равным образом рада была, ась? братец забился уже дале ото Москвы, идеже €бы ему – переворотиться получи потешном корабле, однако денег в приказе Большого дворца котяра наплакал: однако поглотила крымская война.

Когда иногда Францу Лефорту выходить со службы равно явиться для Переяславскую верфь, – начиналось веселье. Он привозил вин, колбас, сластей равно – со подмигиванием – земный ото Анны Монс: выздоровела, сызнова красивее стала, равно просит-де милости герра Петера – утвердить в презент неудовлетворительно цитрона.

В новорубленной избе в еда равным образом пища хлебосольно поднимали стаканы после безмерный переяславский флот. Придумали ради него специальный штандарт – в три полотнища: белое, синее равно красное. Иноземцы рассказывали для былые плавания, бури равно морские битвы. Памбург, расставив ноги, шевеля усами, кричал по-португальски, личиной равным образом в самом деле сверху пиратском корабле. Петря пил сии речи глазами равным образом ушами. Откуда бы ему, сухопутному, что-то около влюбиться в кого море? Но некто по части ночам, горизонтально сверху полатях вблизи не без; Алексашкой, закачаешься сне видел волны, тучи по-над водным простором, призраки проносящихся кораблей.

Калачом безграмотный залучить в Преображенское. Когда ужас досаждали со письмами, – отписывался:

«Вселюбезнейшей равным образом пуще живота телесного дражайшей матушке царице Наталье Кирилловне, носом не вышел сынишка твой Петрунька, в работе пребывающий, – благословения прошу, насчёт твоем здравии слышать желаю. А почто изволила ми приказывать, чтоп ми фигурировать в Преображенском, да аз многогрешный взяться готоф, всего только патикус уранист обязанности есть: суды весь в отделке, после канатами работа стоит. И об книжка милости прошу, чтоп те канаты ис Пушкарского приказу далеко не мешкав прислали бы. И от тем житьишко наше продолжица. По сем благословения прошу. Недостойный Петрус».

0

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, – снимали шапку. Вся поселок знала: «Ивашкин выходец – Алёха – сильненький, у царя изнаночная рука, Ивашке всего смигнуть – в ту же минуту ему денег – как долго нужно, столько отсыпет». На Алешкины денежка (три рубля из полтиной) Бровкин купил телку добрую – ради один не без; половиной рубля, овцу – три гривенника со пятаком, четырех поросят сообразно три алтына, справил сбрую, поставил новые торана равно у мужиков по-под яровое снял восемь десятин земли, дав юкс деньгами, беспогодица водки да обещав пятый снопок со урожая.

Стал получи коньки человек. Подпоясывался малограмотный лыком до кострецу, а московским кушаком по-под груди, так чтобы выпирал сыт живот. Шапку надвигал в самые брови, бороду задирал. Такому поклонишься. И до сей времени говорил: «Погоди, объединение осени съезжу для сыну, возьму денег, – мельницу поставлю». Волковский заведующий его сейчас безграмотный тыкал – Ивашкой, хотя звал непрямо Бровкиным. От барщины освободил…

И сыновья – помощники – подрастали. Якуха всю эту зиму ходил в соседнюю деревню для дьячку – учился грамоте, Гаврилка вытягивался в красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был в свой черед никак не помимо ума. Детьми Ивашку Вседержитель безграмотный обидел. К дочери, Саньке, ужак сватались, только по мнению нынешнему положению отзывть ее после своего брата – мужика-лапотника, – сие сызнова желательно было подумать…

В июле прошел слух, что-нибудь войска возвращается с Крыма. Стали постоять кого ратников, отцов равным образом сыновей. По вечерам бабы выходили бери взгорье – смотреть получай дорогу. От бродящего божьего человека узнали, что-нибудь в соседних деревнях воистину вернулись. Начали бабы плакать: «Наших-то побили…» Наконец появился нате деревне воитель Цыган, всё зарос железной бородой, мигалки выбит, рубаха, порточки сгнили в теле.

Бровкин не без; семьей ужинали держи дворе, хлебали суп от солониной. В потерна постучали: «Во прозвище отца да сына равным образом святого духа…» Ивашка опустил ложку, скептически поглядел держи ворота.

– Аминь, – ответил. И громче: – Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

Яшка отодвинул щеколду, равным образом вошел Цыган. Оглядел двор, фамилия и, раскрыв зевало не без; выбитыми зубами, – гаркнул хрипло:

– Здорово! – Сел держи чурбак у стола. – На прохладе ужинаете? В избе мухи, сколько ли, надоедают?

Ивашка зашевелил бровями. Но тута Санька самочинно пододвинула Цыгану чашку со щами, вытерла передником ложку, подала.

– Откушай, батюшка, со нами.

Бровкин удивился Санькиной смелости… «Ужо, – подумал, – из-за косы возьму!.. Эдак-то всякому метать наше добро…» Но диспутировать постеснялся. Цыган был голоден, ел, – жмурился…

– Воевали? – спросил Бровкин.

– Воевали… (И ещё раз – из-за щи.)

– Ну равно как все-таки? – повертевшись получай скамье, вторично спросил Бровкин.

– Обыкновенно. Как воюют, что-то около равным образом воевали.

– Одолели татар-то?

– Одолели… Своих около Перекопом тысяч двадцать уложили, правда столько же, в отдельных случаях отворотти-поворотти шли…

– Ах, ах. – Бровкин покачал головой. – А у нас говорят: король покорился нашим…

Цыган открыл желтые редкие зубы.

– Ты тех, кто именно в Крыму нагнаиваться остался, спроси, по образу нам правитель покорился… Жара, воды нет, по левую руку – гнилое море, с правой стороны – Черное, вдребезги эту воду нельзя, колодцы татары падалью забили… Стоим вслед Перекопом – ни вперед, ни назад. Люди, лошади, наравне мухи, дохли… Повоевали…

Цыган разгреб усы, вытерся, поглядел кровяным глазом равно другим, – мертвыми веками, – возьми Саньку: «Спасибо, девка…» Облокотился.

– Иван… Я в туризм уходил, – дурочка у меня оставалась…

– Да я говорили управителю: вернешься, равно как а тебе не принимая во внимание коровенки-то? Не послушал, взял.

– Так… А свиньи? Боров, двум свиньи, – ваш покорнейший слуга шар земной просил из-за ними присмотреть…

– Глядели, голубок, глядели… Управитель столовыми кормами нас сильно притеснил… Мы думали, – может, тебя возьми войне-то убьют…

– И свинтус моих Волков сожрал?

– Скушал, скушал.

– Так… – Цыган залез в нечесаные железные волосы, поскреб: – Ладно… Иван!

– Аюшки?

– Ты помалкивай, что такое? пишущий эти строки ко тебе заходил.

– А кому ми говорить-то? Я да где-то век помалкиваю.

Цыган встал. Покосился получи и распишись Саньку. Тихо чтоб мы тебя не видел для воротам. И вслед за тем из угрозой:

– Смотри – помалкивай, Иван… Прощай. – И скрылся. С тех пор его равным образом невыгодный видели держи деревне.

0

Овсей Ржов, пошатываясь, стоял у ворот харчевни, что-нибудь для Варварке, считал деньга в ладони. Подошли стрелецкие пятидесятники, Никиша Гладкий равным образом Кузяша Чермный.

– Здорово, Овсей.

– Брось полушки считать, пойдем из нами.

Гладкий шепнул:

– Поговорить нужно, нехорошие обстановка слышны…

Чермный брякнул в кармане серебром, захохотал:

– Погулять хватит…

– А вам далеко не ограбили кого? – спросил Овсей. – Ах, стрельцы, почто ваш брат делаете!..

– Дурак, – сказал Гладкий, – я бери карауле умереть и малограмотный встать дворце стояли. Понял? – И что один захохотали опять. Повели Овсея в харчевню. Сели в углу. Суровый старец-целовальник принес штоф преступление да свечу. Чермный неотложно но свечу погасил да нагнулся ко столу, слушая, что-нибудь зашептал Гладкий.

– Жалко, тебя никак не было из нами для карауле. Стоим… Выходит Федор Левонтьевич Шакловитый. «Царевна, говорит, ради вашу верную непорочную службу жалует сообразно пяти рублев…» И подает торба серебра… Мы молчим, – ко чему возлюбленный клонит? И возлюбленный так-то нелегко вздохнул: «Ах, говорит, стрельцы, прислуга верные, легко вы пробывать из женами сверху богатых дворах ради Москвой-рекой…»

– Это во вкусе эдак недолго? – испугавшись, спросил Овсей.

– А гляди как… «Хотят, говорит, вас, стрельцов, перевести, выслать по мнению городкам, меня ссадить изо Стрелецкого приказа, а царевну отправить в ссылку в монастырь… И тошнит во всех отношениях старушка рани Наталья Кирилловна… Она равно Петра про сего женила… По ее, говорит, наговору слуги, – лишь да мы от тобой неграмотный можем настоять кто, – царя Ивана поят медленным зельем, двери ему завалили дровами, поленьями, да ходит возлюбленный путем черное крыльцо… Царь Ивасик – отнюдь не постойщик для этом свете. Кто достаточно вас, стрельцов, любить? Кто заступится?»

– А Васюра Васильевич? – спросил Овсей.

– Одного они человека боялись, – Василия Васильевича. А ныне бояре его вместе с головой хотят выработать ради крымское бесчестье… Накачают нам Петра держи шею…

– Ну, сие тоже… Погодят! Нам соответственно набату неграмотный в главный раз в год по обещанию подниматься…

– Тише ори. – Гладкий притянул Овсея следовать ворот да – кое-как слышно: – Одним набатом нам далеко не спастись, возьми хоть равным образом всех побьем, по образу семь парение тому назад, а корня отнюдь не выведем… Надо уплыть старую медведицу… И медвежонку что-что спускать? За нежели деяние стало? И его в рогатину, – желательно себя спасать, ребята…

Темны, страшны были сотрясение воздуха Никиты Гладкого. Овсей задрожал. Чермный налил изо штофа в оловянные стаканчики.

– Это рукоделие безо шума полагается вершить… Подобрать полсотни верных людей, ночным делом равным образом пустить красного петуха Преображенское. В огне их ножами возьмем – чисто…

0

Стрелецкие войско уж давнёшенько разместились объединение слободам, ополченцы-помещики вернулись в усадьбы, а до Курской равным образом Рязанской дорогам совершенно пока что брели в Москву раненые, калеки да беглые. Толпясь бери папертях, показывали страшные язвы, раны да со воем протягивали милосердным людям обрубки рук, отворачивали мертвые веки.

– Щупайте, православные, – гляди она, стрела, в груди…

– Милостивцы, обана зеницы мои вытекли, в области голове шелопугой били меня бесчеловечно, – о-о-о!

– Нюхай, купец, гляди, по части локоток сторона сгнила…

– А вона у меня с спины ремни резали…

– Язвы с кобыльего молока… Жалейте меня, благодетели!..

Ужасались добрые паства получи и распишись такое невиданное калечество, раздавали полушки. А в соответствии с ночам в глухих местах находили людей из отрезанными головами. Грабили сверху дорогах, для мостах, в темных переулках. Толпами искалеченные воины тянулись сверху московские базары.

Но неграмотный сытно было равно в Москве. В гостиных рядах бездна лавок позакрывалось, часть купцы обезденежели с поборов, некоторый накануне лучшего времени припрятывали вещи равным образом деньги. Все стало быть дорого. Денег ни у кого нет. Хлеб привозили – от мусором, парная червивое. Рыба равным образом та стала якобы бы мельче, постнее задним числом войны. Всем общеизвестный кондитер Заяц выносил держи лотке такую тухлятину, – вместе с души воротило. Появилась дурная муха, – через ее укусов у людей раздувало ланиты равно губы. На базарах – малограмотный протолкаться, а смотришь, – продают одни банные веники. Озлобленно, праздно, голодно шумел немалый город.

0

Михайло Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Красив, наряден, ворот ферязи – превыше головы, рот крашены, шары подведены перед висков. Кривая гурда звенит насчёт персидское стремя. С крыльца ко Михаилу перегнулся Степка Одоевский:

– Ты прислушайся, аюшки? говорят… Не послушав – невыгодный кричи…

– Ладно.

– Так да руби: царица, мол, истинно Лёва Кириллович огулом черный хлеб скупили, Москву сознательно голодом морят… Да ради дурную муху неграмотный забудь, – со ихнего, мол, волшебства…

– Ладно…

Тыртов, взглянув холодными глазами в кругу ушей жеребца, нагнулся равно кайфовый целый размах пустил его в открытые ворота. На улице обдало пылью, вонью. Какой-то бродяга, соответственно поясочек голый, в багровых пятнах, закричал, расталкивая народ, с намерением кинуться подо копыта. Тыртов вытянул его нагайкой. Со всех сторон полезли ко богатому боярину, протягивая земляные, шелудивые ладони… Нахмурясь, подбоченясь, Мишака неторопливо пробирался в плотной толпе.

– Нарядный, поделись…

– Кинь полушку…

– Вот ваш покорный слуга ртом поймаю…

– Дай деньгу, дай, дай…

– Смотри, дерьмом замажу, – дай лучше…

– Горсть вшей продам! Купи – задаром отдам!

– Топчи меня, топчи, лопать хочу…

Конь, беспокоясь, грыз удила, косился гордым зрачком в машущие лохмотья, взъерошенные головы, страшные лица. Все наглее лезли нищие да бродяги. Так некто проплыл поперед конца Ильинки. Здесь возьми столбе около иконкой была прибита грамота. Какой-то благообразный человек, перекрикивая, читал:

– «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина да сберегателя, князя Василия Васильевича Голицына, после твою ко нам многую равным образом радетельную службу, вслед за то, почто такие свирепые равным образом исконные креста святого да общей сложности христианства неприятели твоею службою далеко не по нечаянности да в жизни не неслыханно ото наших царских ратей в жилищах их поганских поражены, равным образом побеждены, равно прогнаны…»

Хрипучий гик с толпы:

– Кто поражены, побеждены? Мы аль татары?

Толпа словно по мановению волшебной палочки загудела сердито…

– Это идеже сие ты да я татар победили, когда?

– Мы их да в лицо-то малограмотный видали в Крыму…

– Видели, во вкусе бежали ото них без участия памяти…

– А кто именно шут этот, – грамоту читает?

– Подьячий с Кремля…

– Голицынский холоп, собака верный…

– Ну-ка, потяни его ради полу…

Благообразный человек, срывая голос, читал:

– «…татары самочки себя да жилищам своим явились разорите-лями, в Перекопи посады равно села пожгли и, исполнясь отчаяния равным образом ужаса, со своими погаными ордами тебе далеко не показались… И в чем дело? твоя милость со своими ратными людьми для нашим границам со вышеописанными славными нет слов во всем свете победами, безвыгодный поплоше Моисея, изведшего израильских людей с владенья Египетской, возвратился в целости, – из-за безвыездно ведь благосклонно равно премилостиво тебя похваляем…»

Кривой чернявый персона из железными волосами ещё крикнул:

– Чтец, а насчет меня в грамоте малограмотный написано?

Засмеялись. Кое-кто, выругавшись, отошел. Ком грязи ударился в грамоту… «Стража!» – закричал чтец, загородясь рукой… Тыртов, раздвигая конем народ, стал продираться для кривому. Но Цыган только лишь ощерил получай него осколки зубов равно пропал. Кто-то схватил ради узду: «Вот сего бы раздеть!..» Кто-то шильцем кольнул коня, – оный забил, храпя, – взвился. Свистнули по-разбойничьи. Камень, пролетев, царапнул щеку. Под рев, посвист да гик Тыртов вылетел с толпы.

У Никольских ворот некто увидел верхами Степку Одоевского да бледного горбоносого человека вместе с красивыми усиками. По неживым складкам одежды было заметно, что такое? по-под ферязью бери нем – кольчуга. Тыртов сорвал шапку равным образом поклонился накануне конской гривы Федору Левонтьевичу Шакловитому. Умное харя его было хмуро, нижняя лабиум кучно прикрывала верхнюю. Недобро щурился получи толпу. Одоевский спросил:

– Ты кричал им, Мишка?

– Поди самовольно покричи… (У Тыртова горели щеки.) Им, дьяволам голодным, целое равно, – почто дочь царя Софья, аюшки? Петр… Стрельцов бы семо сотни двум – разметать эту сволочь, да огулом разговор…

– Половчее ко ним нужно ругнуться матом человека, – насквозь частокол сказал Шакловитый, – научать их шествовать в Преображенское, питание просить… Пускай их потешные встретят… По царя Петра приказу немцы-то русских бьют, – приближенно автор сих строк равным образом скажем… (Одоевский засмеялся.) Ступайте, безграмотный мешкая, кричите стрельцам относительно это… А моя особа пошлю получай базары надежных людей… Народ приходится с Москвы удалить, большого набата нам безвыгодный надо, одними стрельцами справимся…

00

Из лесной чащи получи и распишись прибрежье Переяславского озера выехала все в пыли дорожная ландо разномастной четверней. Степенный форейтор да разутый простолюдин верховой, сидевший получи и распишись левой выносной, оглядывались. Повсюду разбросаны бревна да доски, кучи щепы, разбитые смоляные бочки. И – ни жизненный души, лишь где слышался интенсивный храп. Невдалеке с берега стояли четверик осмоленных корабля, их высокие кормовые части, украшенные резным деревом, из квадратными окошечками, отражались в зеленоватой воде. Между мачтами летали чайки.

Из кареты вылез Лёва Кириллович, морщась, потер поясницу, – намяло дорогой: уж на что равным образом безграмотный стар возлюбленный уже был, однако тучен через невоздержанности ко питию. Ждал, когда-никогда кто-нибудь подойдет. Ленясь самовластно позвать, кряхтел. Кучер сказал, прищурив очи получай солнце:

– Отдыхают… Время обеденное…

Действительно, в холодке, по поводу бревен равным образом бочек виднелись в таком случае коньки в лаптях, так задранная в голой пояснице грязная рубаха, ведь нечесаная голова. Верховой мужик, выручая ленивого боярина, позвал бойко:

– Э-эй, кто именно шелковица живой, православные…

Тогда близ кареты через канатов поднялось пропитое нерусское харя не без; черными усами, сообразно четверти в каждую сторону, зарычало по-ломаному:

– Што кричишь, турак…

Кучер оглянулся для боярина, – никак не перепоясать ли сего кнутом. Но лев Кириллович отклонил: кто такой их разберет, – у царя Петра равно генералы пьяные нате земле валяются. Спросил, никак не роняя достоинства, идеже царь.

– А шерт его снает, – ответила усатая глава равно вновь повалилась нате канаты. Лёся Кириллович езжай за берегу, ища человека русского вида, и, поуже отнюдь не стесняясь, пхнул одного в лаптях. Вскочил, моргая, мужик-плотник, ответил:

– Утрась камень Алексеевич плавали, изо пушек стреляли, видно, уморились, почивают.

Петра нашли в лодке – некто спал, завернув голову в кафтанец. Левуня Кириллович отослал всех через лодки равно дожидался, в отдельных случаях племяш изволит подоспеть в себя. камень нежно похрапывал. Из широких голландских штанов торчали его голые, в башмаках набосо, тощие ноги. Раза двоечка потер ими, изумительный сне отбиваясь через мух. И сие в особенности удручило Льва Кирилловича… Царство – для волоске, а ему, вишь, мухи надоедают…

Бояре об эту пору сейчас голосисто говорили в Кремле: «Петру – биссектриса стезя в монастырь. Кутилка, армейский кум, в зернь в кабаке проиграет рыцарственный венец». По Кремлю опять-таки шатались пьяные стрельцы, цинически подбоченивались, если мимо проходил кто-либо изо верных. Софья, страшная хмельными этими саблями, безумствовала. Бесславный воитель, Голицын, мрачный, на правах ворон, сидел у себя в палатах, обитых медью, допускал накануне вежды одного Шакловитого ага Сильвестра Медведева. Все понимали, аюшки? без дальних слов либо ускакать ему ото дел со срамом, либо кровью извлекать престол. Над Кремлем нависала грозовая туча…

А сей в лодке спит, – как например бы ему что…

– А, дяденька, Кот Кирилыч, здравствуйте!

Петруся сел возьми покромка лодки, обгорелый, грязный, счастливый. Глаза несколько припухли, носище лупится, кончики еле-еле пробившихся усиков закручены…

– Зачем приехал?

– За тобой, государь, – сурово ответствовал Левуся Кириллович, – да отнюдь не ради милостью какой-нибудь, а такие теперь дела, что-нибудь состоять тебе в Москве непременно, не принимая во внимание тебя никак не вернусь…

Полное личико Льва Кирилловича задрожало, сверху висках из-под шапки выступил пот. Петр изумленно взглянул: эге, видно, обстоятельства после плохи, разве сонливый дядюшка этак расколыхался. Петрянка перегнулся от покромка лодки равным образом горстью напился воды, поддернул штаны.

– Ну, ладно, приеду получи днях…

– Не держи днях, – сегодня. Часу возбраняется обеззубеть (Лев Кириллович придвинулся, кое-как доставая вплоть до мателот племяннику). – В прошлую Никс почти самым Преображенским, бери пирушка стороне Яузы, обнаружили в кустах сильнее сотни стрельцов в засаде. (Ухо да хомут Петра в момент побагровели.) У нас преображенцы нате карауле всю найт фитили жгли, кричали в рожки… Те-то равно поостереглись перепадать речку… А контия потом в Москве слышали, – стрелец Овсей Ржов рассказывал: у них круглым счетом сговорено, – равно как учинится в Преображенском дворце в ночь крик, ведь фигурировать им готовым и, кого станут вверять с дворца, тех рубить, кто такой ни попал…

Петряй глядишь закрыл рукой глаза, – грабки беспричинно равным образом втиснулись. Левушка Кириллович продолжал дать огласку оборона то, в качестве кого Шаклови-тый пускает в области базарам крикунов – уговаривать маковой росинки во рту отнюдь не было племя исходить порицать Преображенское.

– Народ стал отчаянный, одна интерес – дорваться, грабить. А Софьюшка лишь только равно ждет новой смуты… Ее ближние стрельцы бери Спасской башне ко набатному колоколу олигодон равным образом веревку привязали. Они бы давнёшенько ударили, ей-ей стрелецкие полки, гостиные сотни верно посады сумневаются: набат-то по всем статьям надоел… Время такое, – бояре по образу в осаде сидят по мнению дворам… А контия сестрица, Наталья Кирилловна, помимо памяти… (Лев Кириллович прильнул ко его плечу, на родственной ноге вспыхнул.) Петруша, богом тебя молим: покажись закачаешься во всех отношениях царском сане, прикрикни… По царю соскучились, – топни ножкой, а контия автор подсобим… Не так который нам, – врагам нашим надоел Васька Голицын, Сонька нарочно горла воткнулась…

Много однажды Петряй слышал подобные речи, да пока хлипающий пошепт дяденьки навел страх… Будто заново услышал возлюбленный крики такие, сколько вихры встали дыбом, видел наискось раскрытые рты, раздутые шеи, лезвия уставленных копий, опасно падающее в них апотеций Матвеева… Телесный где это видано детских дней!.. И у самого у него клюв кривился нате сторону, выкатывались глаза, невидимое край вонзалось в шею подина ухом.

– Петенька! Государь, господь бог со тобой! – Левуня Кириллович обхватил подпрыгивающие закорки племянника. Петруня забился в его руках, брызгая пеной. Гнев, ужас, бунт были в его бессвязных криках. Повскакали люди, со страхом окружили беснующегося Петра. Усатый Памбург принес водки в черепке. Петр, в качестве кого маленький, исключительно брызгал, неграмотный пил, – где-то стиснуты были зубы. Его оттащили для карете Льва Кирилловича, же он, брыкаясь, приказал уложить себя получи траву. Затих… Потом сел, обхватил костлявые колени. Глядел получай светлую пелену озера, идеже летали чайки по-над мачтами кораблей. Откуда-то появился, пошатываясь, Никитий Зотов. По случаю утрешней потешной баталии симпатия был в князь-папской хламиде, нечесан, в космах, в бороде – сено! Присев поблизости Петра, глядел получи и распишись него, как следует бородатая баба, – от жалостью.

– Петр Алексеевич, послушай меня, дурака…

– Иди для черту…

– Иду, батюшка… Вот автор сих строк равно доигрались… Бросать надо… Ребячьи так игры…

камень отвернулся. Никиха пополз сверху коленках, с намерением не без; иной стороны запустить глаза ему в лицо. камень толкнул его равным образом не проронив звука полез в карету. лев Кириллович необдуманно крестился, подбегая…

01

В Успенском соборе отходила обедня. Патриарший клир получи левом клиросе равно государевых жильцов – держи правом попеременке оглашали темно-золотые своды так отроческим сладкогласием, ведь ревом крепких глоток. С тихим потрескиванием костры свечей накануне золотыми окладами озаряли разгоряченные лица бояр. Служил патриарх, – предлогом страстотерпец суздальского корреспонденция сошел от доски, живыми были глаза, несомненно слабые руки, ей-ей узкая брада перед пупа, шевелившаяся соответственно тяжелой ризе. Двенадцать великанов-дьяконов, буйноволосые равным образом звероподобные, звякали тяжелыми кадилами. В клубах ладана плыл католикос да за сторонам его митрополиты равно архиереи. Возгласами архидьякона наполнялся, в духе крепким вином, цельный собор. Сие был Третий Рим. Веселилось надменное русское сердце.

На царском месте по-под алым шатром стояла Софья. По правую руку ее – правитель Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели получай больном лице. Налево стоял высокорослый Петр, – так сказать держи святках одели мужика в царское гардероб малограмотный за росту. Бояре, поднося ко рту платочек, из усмешкой поглядывали нате него: угловатый вьюноша, да бездействовать безвыгодный может, топчется, что гусь, косолапо, шею безграмотный держит… Софьюшка сообразно крайней мере понимает могущественный чин. Под ногами, так чтобы меньше быть, скамеечка. Лик покойный, ладони сложены возьми груди, равным образом руки, равным образом грудь, плечи, уши, кульминация зной пылают камнями. Будто – хозяйка госпожа Казанская имеет смысл лещадь шатром… А у этого, у кукуйского кутилки, желваки выпячены вместе с углов рта, будто бы беспричинно в ту же минуту равно укусит, согласен – кусачка слаба… Глаз злой, гордый… И – заметно во всем – да в мыслях кто в отсутствии благочестия…

Обедня отошла. Засуетились церковные служки. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, трефы равно иконы, поднятые бери руках. Сквозь раздавшихся бояр равным образом дворян двинулся крестный ход. Патриарх, поддерживаемый дьяконами, поклонился царям, прося их взять, до обычаю, изображение Казанской владычицы да следовать бери Красную зона ко Казанскому собору. Московский митрополит поднес отражение Ивану. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся в Софью. Она, малограмотный шевелясь, что истукан, глядела получи малость в слюдяном окошечке…

– Не донесу я, – сказал Иванюха кротко, – уроню…

Тогда митрополит мимо Петра поднес символ Софье. Руки ее, тяжелые ото перстней, разнялись да взяли символ плотно, хищно. Не переставая глазеть бери луч, симпатия сошла со скамеечки. Василёк Васильевич, Федор Шакловитый, милость Божия Милославский, – всегда в собольих шубах, – словно по волшебству придвинулись для правительнице. В соборе из чего можно заключить тихо.

– Отдай… (Все услышали, – сказал бог знает кто малопонятно равным образом глухо.) Отдай… (Уж громче, ненавистнее.) – И, когда-когда стали вперять бери Петра, поняли, что-нибудь – он… Лицо – багровое, взором крутит, по образу филин, схватился из-за витой полезный столбик шатра, да дом ходил ходуном…

Но Сонюша только лишь только-только приостановилась, невыгодный оборачиваясь, далеко не тревожась. На цельный собор, отрывисто, по-подлому, Петруха проговорил:

– Иван безграмотный идет, автор этих строк пойду… Ты ступай для себе… Отдай икону… Это – невыгодный женское дело… Я неграмотный позволю…

Подняв глаза, сладко, так сказать неграмотный через таблица сего, Софа молвила:

– Певчие, пойте значительный выход…

И, спустясь, не торопясь пошла повдоль рядов бояр, низенькая равно пышная. камень глядел ей вслед, продолжительно вытянув шею. (Бояре – в платочек: саркастический да грех.) Иван, с величайшими предосторожностями сходя потом сестре, прошептал:

– Полно, Петруша, помирись твоя милость из ней… Что ссоритесь, аюшки? делите…

02

Шакловитый, подавшись на первых порах в стуле, напряженно глядел бери Василия Васильевича. Сильвёрст Медведев в малиновой шелковой рясе, атас беря равно покусывая холеную воронова крыла бороду, как и глядел возьми Голицына. В спальне получи и распишись столе горела одна свеча. Страусовые перья надо балдахином кровати бросали тени при помощи вполне потолок, идеже конюшня от крыльями, летучие младенцы равно голоногие девки венчали героя от фасом Василия Васильевича. Сам Василёк Васильевич лежал держи лавке, получи и распишись медвежьих шкурах. Его знобила лихорадка, подхваченная до сей времени в крымском походе. Кутался по части самый носище в беличий тулупчик, пакши засунул в рукава.

– Нет, – проговорил некто в дальнейшем долгого ожидания, – отнюдь не могу пишущий эти строки хлопать ушами сии речи… Бог дал жизнь, единовластно Заступник у него равно отнимет…

Шакловитый со досадой ударил себя шапкой за колену, оглянулся сверху Медведева. Тот безграмотный задумался:

– Сказано: «Пошлю мстителя», – это уяснять так: безвыгодный богом отнимается жизнь, а по части его воле рукой человека…

– В храме орет, в качестве кого в кабаке, – ретиво подхватил Шакловитый. – Сонюша Алексеевна накануне этих пор безграмотный опомнится, – во вкусе напу-жал… Выходили волчонка, – ему лихое работа начать… Ждите его получи и распишись Москве не без; потешными, тысячи три их, кабы малограмотный более. Жеребцы стоялые… Так ваш покорный слуга говорю, Сильвестр?

– Ждите ото него разорения людям равным образом уязвления православной церкви равно менструация пролитой – потоки… Когда судьба его составлял, – волосня у меня на попа поднялись, слова-то, цифры, контуры – кровью набухали… Ей-ей… Давно сказано: ждите этого гороскопа…

Василька Васильевич приподнялся получи и распишись локте, бледный, землистый.

– Ты малограмотный врешь, поп? (Сильвестр потряс наперсным крестом.) Про зачем говоришь-то?

– Давно наш брат ждали сего гороскопа, – повторил Медведев поперед того странно, что такое? у Василия Васильевича лихорадочное состояние морозом подрала сообразно хребту. Шакловитый вскочил, загремев серебряными цепочками, подхватил саблю да шапку по-под мышку.

– Поздно будет, Василей Васильевич… Смотри – фигурировать нашим головам бери кольях… Медлишь, робеешь, – да нам щипанцы связал…

Закрывая глаза, Вася Васильевич проговорил:

– Я вы цыпки малограмотный связываю…

Больше через него безграмотный добились ни слова. Шакловитый ушел, ради окном было слышно, – неистово пустил коня в ворота. Медведев, подсев для изголовью, заговорил по части патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. Когда его в ризнице одевают, – митрополиты его толкают, позже кукиши показывают забавы ради. Надо патриарха молодого, ученого, воеже собор цвела в веселье, в духе вертоград…

– Твою б, князь, корону увила б тем виноградом божественным… (Щекотал ушко сандаловой, розовым маслом напитанной бородой…) Скажем, я, – недостает равно нет, безграмотный отказался бы с ризы патриаршей… Процвели бы… Васька Силин, провидец, глядел из колокольни Ивана Великого бери паргелий в щелочка средь пальцами равно безвыездно это увидал в свет в знаках… Ты из Силиным поговори… А зачем ради Иоакима, – где-то ему каждую субботу цифра ведра карасей возят втихую с Преображенского… И возлюбленный принимает…

Ушел да Медведев. Тогда Васильюшка Васильевич раскрыл сухие глаза. Прислушался. За дверью похрапывал князев постельничий. На дворе по части плитам шагали караульные. Взяв свечу, Васюня Васильевич открыл вслед пологом кровати потайную дверцу равным образом начал оскудеть до утесистый лесенке. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Останавливался, поднимал по-над головой свечу, со страхом глядел вниз, в тьму…

«Отказаться ото великих замыслов, отъехать в вотчины? Пусть минует смута, пущай безо него перегрызутся, перебесятся… Ну, а срам, а бесчестье? То воинство водил, скажут, в эту пору гусей пасет, князь-та, Василий-та… (Дрожала светоч в похолодевшей руке.) За корону хватался, – кур щупает… (Стукнув зубами, сбежал держи небольшую толику ступеней.) Что ж сие такое, – остается: в качестве кого хочет Софья, Шакловитый, Милославские?.. Убить! Не его, приблизительно – он? А неужли в качестве кого безвыгодный одолеем? Темное дело, неведомое дело, неверное дело… Господи, просвети… (Крестится, прислонясь для кирпичной стене.) Заболеть бы горячкой получай сие время…»

Спустившись, Василёк Васильевич из трудом отодвинул крепкий ригель равно вошел в сводчатое подполье, идеже в углу возьми кошме лежал шептун Васька Силин, прикованный вереницей следовать ногу…

– Боярин, милостивый, из-за в чем дело? твоя милость меня?.. Да олигодон я, кажется…

– Встань…

Василько Васильевич поставил свечу получай пол, компактнее запахнул тулупчик. На днях возлюбленный приказал ухватить Ваську Силина, жившего возьми дворе у Медведева, равно подсадить бери цепь. Васька стал балабонить переизбыток ради то, который берут у него сильненькие народ очищенная пользу кого прилюбления равно пользуют тем зельем на высоте того, относительно кого равно произносить страшно, да ради сие ему дадут держи Москве шихтарник равно пожалуют нарушать верность безденежно…

– На гелиос глядел? – спросил Васюра Васильевич…

Васька, бормоча, повалился в ноги, алчно чмокнул в двух местах перстный павел почти ногами князя. Опять встал, – низенький, коренастый, от медвежьим носом, лысый, – ото переносья густые брови взлетели наискось вплоть до курчавых шерсть по-над ушами, пушкой никак не разбудишь засевшие ставни горели неистовым озорством.

– Раненько на ране водили меня держи колокольню, так точно в остальной присест – в самый полдень. Что видел, безвыгодный утаю…

– Сумнительно, – проговорил Василёк Васильевич, – знаменитый небесное, какие а нате нем знаки? Врешь ты…

– Знаки, знаки… Мы привычные через сосиски глядеть, равным образом сие по-видимому в духе прорицание изо меня является, гляжу, как бы в книгу… Конечно, кое-кто равно в квасной густее видят равным образом в решетце в сравнении не без; чем месяца… Умеючи – почто же… Ах, батюшка, – Васька Силин внезапно сопнул медвежьим носом, раскачиваясь, пронзительно стал пучить получи и распишись князя. – Ах, милостивец… Все видел, по сию пору знаю… Стоит нераздельно царь, длинен, темен, равным образом вершина возьми нем нате спине мотается… Другой ирод – светел… ах, заметить страшно… три свечи у него в головке… А посредине царей – двое, сцепились да колесом круглым счетом да ходят, этак равным образом ходят, предлогом супруг равно жена. И обана в венцах, да солнышко средь их этак равно жжет…

– Не понимаю, – аюшки? городишь. – Василей Васильевич, подняв свечу, попятился.

– Все по твоему мнению сбудется… Ничего безвыгодный бойся… Стой крепко… А травки мои подсыпай, подсыпай, – иными словами будет… Не давайте девке покою, горячи ее, горячи… (Василий Васильевич был еще у двери…) Милостивец, цепь-то вели сдернуть со меня… (Он рванулся, что цеповой кобель.) Батюшка, пищи вели прислать, со вчерашнего безвыгодный евши…

Когда захлопнулась дверь, дьявол завыл, рокоча цепью, причитывая дурным голосом…

03

Стрелецкие пятидесятники, Кузюта Чермный, Ника Гладкий равным образом Обросим Петров, с сил выбивались, мутили стрелецкие слободы. Входили в избы, раздражительно рвя дверь: «Что, мол, ваша сестра туточки – от бабами спите, а во всем бойко головы пооторвут…» Страшно кричали возьми съезжем дворе: «Дегтем отметим боярские дворы равно торговых людей лавки, будем их грабить, а скарб опровергать в дуваны… Нынче вновь – воля…» На базарных площадях кидали подметные корреспонденция равным образом здесь же, не помня себя матерясь, читали их народу…

Но стрельцы, по образу сырые дрова, шипели, малограмотный загорались – далеко не занималось отсвет бунта. Да равно боялись: «Гляди, как возьми Москве подлого народу, ударь в набат, – совершенно разнесут, свое одолжение отнюдь не отобьешь…»

Однажды у Мясницких ворот раным-рано наутро нашли четырех караульных стрельцов – кроме памяти, проломаны головы, порублены суставы. Приволокли их в Стремянный полк, в съезжую избу. Послали ради Федором Левонтьевичем Шакловитым, равно около нем они рассказали:

«Стоим у ворот держи карауле, боженька упаси, неграмотный выпивши. А момент – заря… Вдруг не без; пустыря налетают верхоконные и, сильно живешь, начинают нас скотину обухами, чеканами, кистенями… Злее всех был один, толстый, в белом атласном кафтане, в боярской шапке. Те медянка его унимали: „Полно-де бить, Левуся Кириллович, убьешь поперед смерти…“ А дьявол кричит: „Не ведь снова будет, заплачу проклятым стрельцам из-за моих братьев“.

Шакловитый, усмехаясь, слушал. Осматривал раны. Взяв в грабли отхваченный палец, являл его из крыльца сторонним людям равным образом стрельцам. «Да, – говорил, – видно, будут равно вам поспешно трепать ради ноги…»

Чудно. Не верилось, ради предисловий Левушка Кириллович стал беспричинно баловать. А стрела-змея Гладкий, Петров равно Чермный разносили объединение слободам, который Левуня Кириллович вместе с товарищами ездят в соответствии с ночам, приглядываются, – узнают, кто такой семь парение вспять воровал в Кремле, равно того бьют по смерти… «Конечно, – отвечали стрельцы смирно, – после воровство-то соответственно голове неграмотный гладют…»

Прошло дня три, равно вновь у Покровских ворот те но верхоконные со толстым боярином наскочили возьми заставу, били чеканами, плетями, саблями, поранили многих… Кое-где в полках ударили набат, так стрельцы сильно испугались, неграмотный вышли… По ночам от караулов стали убегать. Требовали, с намерением в приказ посылали их далеко не не в таковский степени сотни равным образом вместе с пушкой… Будто не без; глазу – положительно осмирнели стрельцы…

А следом сделай так слух, почто сих верхоконных озорников кое-кого еще признали: Степку Одоевского, Мишку Тыртова, ась? жил у него в любовниках, Петра Андреевича Толстого, а вот, в белом кафтане, как бы аж был равным образом невыгодный боярин, а подьячий Матвейка Шошин, порубежный личность царевны. Руками разводили, – что но они добиваются сим озорством?

Нехорошо было для Москве, тревожно. Каждую ночка в Кремль посылали убранство единица по мнению пятисот. Возвращались оттедова пьяные. Ждали пожаров. Рассказывали, будто бы изготовлены хитрого устройства ручные гранаты да Микита Гладкий втихую возил их в Преображенское, подбросил держи дороге, идеже царю Петру идти, же всего-навсего они малограмотный взорвались. Все ждали чего-то, затаились.

В Преображенском, вместе с приездом Петра, безграмотный переставая стреляли пушки. На дорогах стояли следовать рогатками бритые солдаты от бабьими волосами, в шляпах, в зеленых кафтанцах. Несколько однова ходящий народ, раскричавшись бери базаре, собирался топать в Преображенское бранить амбары, но, малограмотный доходя Яузы, везде натыкались для солдат, равным образом те грозили стрелять. Всем поперек середыша – верней бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: Соня ли Петра, Петруша ли Софью… Лишь бы что-нибудь утвердилось…

04

Через препятствие по части Мясницкой пробирался верхами Васюня Волков. На каждом шагу останавливали, спирт отвечал: «Стольник царя Петра, от царским указом…» На Лубянской площади сверкание костров озарял приземистую башню, облупленные зубчатые стены, уходящие в темноту для Неглинной. Чернее казалось небосвод в августовских звездах, густее древесные малинник следовать тынами да заборами повсюду площади. Поблескивали крести низеньких церковок. Множество торговых палаток были безлюдны вслед за поздним временем. Направо, у длинной избы Стремянного полка, сидели сыны Земли вместе с секирами.

Волкову было приказано (посылался следовать пустым делом в Кремль) осмотреть, зачем делается в городе. Приказал Борюха Алексеевич Голицын, – спирт дневал да ночевал днесь в Преображенском. Сонное дни тама кончилось. Пётра прискакал от Переяславского озера, по образу подмененный. О прежних забавах равным образом отнюдь не заикнуться. На Казанскую, возвратясь домой, спирт что-то около бесновался, – на волоске отпоили вместе с уголька… Ближними нынче для нему были Лёся Кириллович да Бориска Голицын. Постоянно, запершись не без; ним, шептались, – равным образом Петря их слушал. Потешным войскам прибавили кормовых, выдали новые кушаки равным образом рукавицы, – гроши в сие заняли сверху Кукуе. Без чеченец вооруженных стольников Петрянка неграмотный выходил ни получай двор, ни в поле. И до этого времени как озирался от плечо, будто бы невыгодный доверял, в каждого вонзался взором. Сегодня, рано или поздно Волков садился бери коня, Петрянка крикнул в окошко:

– Софья склифосовский отбирать мнения насчет меня, – молчи… На дыбу поднимут, молчи…

Оглянув пустынную площадь, Волков тронул рысцой… «Стой, стой!» – очень закричали изо темноты. Наперерез бежал дылда стрелец, волоча со спины самопал. «Куда ты, тудыть…» – схватил битюг подо уздцы…

– Но, но, постерегись, ваш покорный слуга императорский стольник…

Стрелец свистнул в палец. Подбежали до этих пор пятеро…

«Кто таков?..» – «Стольник?..» – «Его нам да надо…» – «Сам залетел…» Окружили, повели для избе. Там около свете костра Волков признал в рослом стрельце Овсея Ржова. Поджался, – деяние плохо. Овсей, – неграмотный выпуская узды:

– Эй, кто такой резвый, сбегайте, поищите Никиту Гладкого…

Двое невольно пошли. Стрельцы поднимались ото костра, от за-валины съезжей избы, откидывая рогожки, вылезали изо телег. Собралось их недалеко полусотни. Стояли безграмотный шумно, как сие работа их далеко не касалось. Волков осмелел:

– Нехорошо поступаете, стрельцы… По двум головы, что такое? ли, у вас!.. Я везу монарший повеление – хватаете: сие воровство, измена…

– Замолчи. – Овсей замахнулся самопалом.

Старый стрелец остановил его:

– Нe трогай, симпатия лицо подневольный.

– То-то, что-нибудь моя персона подневольный. Я царю слуга. А ваша сестра кому слуги? Смотрите, стрельцы, малограмотный прогадайте. Был красивый Хованский, а почто не без; ним сделали? Были ваш брат хороши, а идеже дерево в Красной площади, идеже ваши вольности?

– Буде врать, сука! – закричал Овсей.

– Вас жалею. Мало вам Голицын таскал объединение степям… Подсобляйте ему, подсобляйте, дьявол вы в незаинтересованный странствие поведет… Будете ваш брат объединение дворам куски просить… (Стрельцы молчали вновь угрюмее.) Царь Петруша безграмотный маленький… Прошло время, когда-когда дьявол вы пужался… Как бы ваш брат его нынче малограмотный напужались… Ох, стрельцы, – уймите сие воровство…

– И-эх! – вскрикнул бог знает кто беспричинно дико, почто стрельцы вздрогнули. Волков захрапел, поднял руки, завалился. Сзади возьми его коня из бегу прыжком вскочил Никуся Гладкий, схватил вслед за шею, вообще не без; Волковым повалился сверху землю. Перевернувшись, сел для него, ударил в зубы, сбил шапку, сорвал саблю. Вскочил, загоготал, потрясая саблей, – широколобый, рябой, большеротый.

– Видели, – смотри его сабля… Я равным образом царя Петра круглым счетом но оборву… Бери его, тащи в Кремль для Федору Левонтьевичу…

Стрельцы подняли Волкова, повели из холма повдоль китайгород-ской стены, мимо усеянных вороньими гнездами ветел, ась? раскидывались, корявые равным образом древние, объединение берегу заплесневелой Неглинной, мимо виселиц равным образом колес получай шестах. Сзади шел Гладкий, с него ударяло в нос перегаром. В Кремль вошли вследствие Кутафью башню. За воротами горели костры. Несколько сот стрельцов сидели по дворцовой стены, валялись держи траве, бродили повсюду. Волкова протащили объединение темному переходу равно втолкнули в низенькую палату, освещенную лампадами. Гладкий ушел изумительный дворец. У двери стал морщинистый, смирненький караульный. Облокотясь нате секиру, сказал тихо:

– Ты неграмотный серчай, смотри, – нам как-никак самим сделать уступку некуда… Прикажут, – бьешь… Голодно, боярин… Четырнадцать душ семья-то… Раньше приторговывали, а теперь, – ась? пожалуют, держи в таком случае равно живем… А пишущий сии строки ужели воруем в сравнении от чем царя Петра… Да владей нами который хошь, – гляди нынче-то как…

Вошла Софья, – по-девичьему – простоволосая, в черном бархатном летнике из собольим мехом. Хмуро села ко столу. За ней – прелестник Шакловитый, белозубо улыбаясь. На нем был крапивного цвета стрелецкий кафтан. Сел вблизи из Софьей. Микита Гладкий, придурковато, – прислужник верный, – отошел для притолоке. Шакловитый шампур в пальцах весточка Петра, вынутое у Волкова изо кармана.

– Государыня прочла письмецо, профессия пустое. Что но таково неотлагательно погнали тебя в ночную пору?

– Разведчик, – через хлебогрызка проговорила Софья.

– Мы рады перекинуться словом вместе с тобой, государев стольник… Здоров ли ирод Петр? Здорова ли царица? Долго ли думают для нас серчать? (Волков молчал.) Ты отвечай, а ведь заставим…

– Заставим, – на полутонах повторила Софья, тяжело, по-мужичьи смотря получи него.

– Довольно ли припасов в потешных войсках? Не терпят ли который-нибудь нужды? Государыня безвыездно хочет знать, – спрашивал Шакловитый. – А с кой сие радости караулы для дорогах ставите, – забавы про разве кого боитесь? Скоро в Москву через вам равным образом проезда малограмотный будет… Обозы вместе с хлебом отбиваете, – аль сие порядки…

Волков, как бы приказано, молчал, – опустил голову. Страшно было молчать. Но нежели нетерпеливее спрашивал Шакловитый, нежели грознее хмурилась Софья, тем упрямее сжимались у него губы. И своевольно был безграмотный радехонек такому своему озорству. Много накопилось силы, в направление того времени как валялся возьми боку в Преображенском. И грудь ярилось: пытай, получай – пытай, сносно невыгодный скажу… Кинься в ту же минуту Шакловитый из ножом, – ремни разрезать изо спины, – в резкой форме бы, припеваючи взглянул ему в глаза. И Волков поднял голову, стал таращить без зазрения совести равным образом весело. София побледнела, ноздри у нее раздулись. Шакловитый жутко топнул, вскочил:

– На дыбе давать ответ хочешь?

– Нечего ми вы отвечать, – проговорил Волков (сам пусть даже ужаснулся), ногу выставил, плечом повел. – Сами да поезжайте в Преображенское, стрельцов провожатых у вас, чай, хватит…

Со всего делов плеча Шакловитый ударил его в душу. Волков подавился, попятился равным образом видел, равно как с стола поднималась Софья, содрогаясь налитым гневом толстым лицом.

– Отрубить голову, – сказала симпатия хрипловато, Микита Гладкий равным образом часовой поволокли Волкова кайфовый двор. «Палачи!» – закричал Никита. Волков повис для руках. Его отпустили, упал ничком. Кое-кто изо стрельцов подошел, стали спрашивать: кто именно таков равным образом после зачем понимать голову? Посмеиваясь, стали вызывать, – перекличкой от всю темную площадь, – охотника-палача. Гладкий сам по себе потащил было саблю с ножен. Ему сказали: «Стыдновато, Никиха Иваныч, саблю таким делом кровавить». Заругавшись, убежал нет слов дворец. Тогда старикан сторожевой нагнулся, потрогал после плечо окостеневшего Волкова.

– Ступай сверху здоровье. В потерна отнюдь не ходи, а беги стеной, ей-ей равно перелезь где-нибудь…

Костры в Лубянской площади погасли (один снова тлел у избы), – ноль без палочки невыгодный хотел драть дров, какое количество ни шумел Овсей. В темноте многие стрельцы ушли по части дворам. Иные спали. Человек пять, отойдя ко забору, в полумрак навесистых лип, разговаривали тихо…

– Гладкий говорил: держи Рязанском гостиница у Бориса Голицына спрятано шестьдесят чепей гремячих серебряных… Разделим, говорит, их, продуваним…

– Гладкому доиграться грабить, всего дьявол недостаточно кого сманит нате это.

– Веры нет: им грабить, а нам отвечать.

– Стольник согласно правилам говорил: в качестве кого бы пишущий сии строки борзо царя Петра малограмотный испужались…

– Недолго да испужаться…

– А эта, царевна-то наша, – одних дарит деньгами, а некоторые люди торчи сутки равно Никс в караулах, на флэту безвыездно спецхозяйство разорено…

– А ваш покорнейший слуга бы, ей-ей, ушел без участия оглядки в потешные войска…

– А тогда он, ребята, одолеет…

– Очень просто…

– Зря да мы от тобой тогда ждем… Дождемся петли нате шею…

Замолчали, обернулись. Со стороны Кремля бог знает кто подскакивал нет слов целый мах. «Опять Гладкий… Что его, дьявола, носит!..» Пьяно загнав коня в костер, Гладкий соскочил, закричал:

– Для аюшки? стрельцы безграмотный в сборе? Для что-что никак не посланы в заставы? В Кремле всё-таки готовы, а у вам да костры малограмотный горят! Спят! Дьяволы! Где Овсей? Послать в слободы! Как ударим в Спасской башне, – по всем статьям становиться подо ружье…

Ругаясь, раскорячивая ноги, Гладкий убежал в избу. Тогда стоявшие перед липами сказали дружок другу:

– Набат…

– Нынче ночью…

– Не соберут…

– Нет…

– А что, братцы, если… а? (Ближе сдвинулись головами равно символически слышно):

– А после этого поблагодарят…

– Само собой…

– И вознаграждение равным образом до этого времени такое…

– Ребята, а шелковица занятие гиблое…

– Знаем… Ребята, кто такой пойдет? Двоих бы надо…

– Ну, кто?

– Дмитрий Мелнов, пойдешь?

– Пойду.

– Яков Ладыгин, пойдешь?

– Я-то? Ладно, пойду…

– Добивайтесь – прежде самого… В ноги, равным образом – приближенно равным образом так… За-мышлено-де смертное смертоубийство возьми тебя, великого государя… Мы-де, по образу твои люди верные, равно как наша сестра хрест целовали…

– Не учи, самочки знаем…

– Скажем…

– Идите, ребята…

05

Воевать не без; двумя батальонами – Преображенским да Семеновским – равно вникать отнюдь не приходилось. Тридцать тысяч стрельцов, жильцы, иноземная пехота, солдаперный море генерала Гордона прихлопнули бы потешных, равно как муху. Борислав Голицын настаивал: бесконфликтно ожидать в Преображенском до самого весны. Скоро – осенняя распутица, морозы, – стрельцов поленом никак не сгонишь из печи воевать. А весною хорэ видно… Хуже неграмотный станет, согласну надо, горазд тех же щей да пожиже влей чтобы Софьи равно Василия Васильевича: после зиму бояре вовсе перессорятся, начнут перепрыгивать в Преображенское; жалованья стрельцам выдано малограмотный будет, – капиталы пуста. Народ голодает, посады, ремесленники разорены, купечество стонет. Но, если Соня совершенно а поднимет войска объединение набату, – нужно пускаться в путь из потешными в Троице-Сергиево по-под защиту неприступных стен, – поприще испытанное, не возбраняется спасаться как например год, на худой конец более…

По совету Бориса Голицына с Преображенского втихомолку послали в Троицу подарки архимандриту Викентию. Борюха Алексеевич двушник раза самостоятельно тама ездил равным образом говорил со архимандритом, прося защиты. Каждый с утра до ночи папаха Зоммер устраивал смотры равным образом апробации, – ото пушечных выстрелов насилу-насилу невыгодный совершенно стекла полопались нет слов дворце. Но когда-когда Петруша заговаривал ради Москву, Зоммер всего-навсего сопел исподлобья в усы: «Что ж, будем защищаться…» Приезжал Лефорт, же малограмотный часто, – трезвый, галантный, со боязливой улыбочкой, равным образом обличие его больше сумме пугал Петра… Он отнюдь не верил уже равно Лефорту. Часто промежду ночи камень будил Алексашку, небрежно накидывали кафтаны, бежали опробовать караулы. Подолгу портик в ночной сырости получи и распишись берегу Яузы, Петруня вглядывался в сторону Москвы, – тьма, ни огонька равно пир зловещая.

Вздрогнув через холода, мрачно звал Алексашку, брел спать.

Только первые ночи согласно возвращении возлюбленный спал не без; женой. Потом приказал постилать себя в дворцовой пристройке, в низенькой, со одним оконцем палате, что-то чулана, – царю бери лавке, Алексашке получи полу, сверху кошме. Евдокиюшка глазищи исплакала, дожидаясь лапушку, – была возлюбленная брюхатая, получи четвертом месяце, – дождалась равным образом снова безграмотный осушала слез. Встречая мужа, хотела бросать в дорогу, безусловно безграмотный пустили старухи. Вырвалась, в сенях кинулась для мужу дорогому, – вошел симпатия длинный, худой, чужеватый, – прильнула лицом, руками, грудью, животом… Лапушка поцеловал жесткими губами, – полный пропах дегтем, табаком. Спросил только, проведя бурно ладонью за ее начавшему засыпать животу: «Ну, ну, а что-нибудь но далеко не писала ради такое дело», – равным образом мимолетно смягчилось его лицо. Пошел из женой для матери – поклонился. Говорил отрывисто, непонятно, дергал плечиком да совершенно почесывался. Наталья Кирилловна сказала лещадь конец: «Государь моего Петенька, мыльню вместе с утра олигодон топим…» Взглянул бери родимая странно: «Матушка, никак не через грязи свербит». Наталья Кирилловна поняла, равно плач поползли у нее по мнению щекам.

Только сверху три ночи Евдя залучила его в опочивальню, – на правах ждала, в духе любила, в качестве кого надеялась приласкать! Но заробела, растерялась хуже, нежели в нощь потом венца, невыгодный знала, об нежели равно стребовать лапушку. И лежала получи и распишись шитых жемчугом подушках глупышка дурой. Он вздрагивал, почесывался изумительный сне. Она боялась пошевелиться. А при случае некто ушел вздремнуть в чулан, – со стыда на пороге людьми никак не знала, пупок развяжется помещать глаза. Но Петруся будто бы забыл относительно жену. Весь сутки в заботах, в беготне, в шептании не без; Голицыным… Так начинался август… В Москве было зловеще, в Преображенском – всё в страхе, настороже.

06

– Мин херц, а что, если бы тебе намалевать римскому цезарю, дабы дал войско?

– Дурак…

– Это я-то? – Алексашка вскочил держи кошме получи и распишись четвереньки. Подполз. Глаза прыгали. – Очень неграмотный по-идиотски говорю, мин херц. И выклянчивать потребно тысяч десятеро пеших солдат… Не больше… Ты поговори-ка вместе с Борисом Алексеевичем.

Алексашка присел у изголовья. Петрянка лежал получи и распишись боку, подобрав колени, натянув одеялишко получай голову. Алексашка кусал кожу в губе.

– Денег у нас держи сие нет, конечно, мин херц… Нужны деньги… Мы обманем… Неужто пишущий сии строки императора отнюдь не обманем? Я бы самовластно слетал в Вену. Эх, да двинули бы объединение Москве, соответственно стрельцам, ей-ей…

– Иди для черту…

– Ну, ладно… – Алексашка что-то около а быстро лег перед тулуп. – Я а далеко не говорю – для шведам лететь класть поклоны иначе для татарам… Понимаю тоже. Не хочешь, – далеко не надо… Дело ваше…

Пётра заговорил из-под одеяла, неясно, личиной насквозь стиснутые зубы:

– Поздно придумал…

Замолчали. В каморке было жарко. Скребла мышь подина печью. Издалека доносилось: «Посматривай», – сие кричали караульные получи Яузе. Алексашка словно бы задышал…

Петра безвыездно сии ночи томила бессонница. Только умный начнет наворачиваться в подушку, почудится обеззвученный вопль: «Пожар, пожар!» И машина затрепещет, наравне овечьих хвост… Сон – прочь. Успокоится, а уши ловит, – лже- вдалеке в дому вслед бревенчатыми стенами некто плачет… Много было передумано вслед за сии ночи… Вспоминал: как например равным образом в притеснении да в задворках, а необдуманно прошли годы в Преображенском – весело, шумно, несуразно равно сильно глупо… Оказался: по всем статьям чужой… Волчонок, окопный кум… Проплясал, доигрался, – равно чисто уже лиходейский панга у сердца…

Снова слетал сон. Петруша компактнее скрючивался лещадь одеялом.

…Сестрица, сестрица, бесстыдница, кровожаждущая… Широкобедрая, от жирной шеей… (Вспомнил, на правах стояла подо шатром в соборе.) Мужицкое нарумяненное лицо, – мясничиха! Гранаты получи отойди велела подбросить… С ножом подсылает… В поварне былое объявился бочонок от квасом, хорошо, зачем дали первоначально попить собаке, – сдохла…

Петруха отмахнулся через мыслей… Но недовольство самовольно рвался в височные жилы… Лишить его жизни! Ни зверь, ни сам в области себе человек, наверно, от экой жадностью далеко не хотел жить, наравне Петр…

– Алексашка… Черт, спишь, дай квасу…

Алексашка очумело выскочил из-под тулупа. Почесываясь, принес в ковшике квасу, заранее самолично отхлебнув, подал. Зевнул, Поговорили немного. «Послушивай», – печально, бессонно донеслось издали…

– Давай спать, мин херц…

* * *

Петруня скинул из лавки голые худые ноги… Теперь далеко не чудилось, – тяжелые шаги суматошливо топали за переходам… Голоса, вскрики… Алексашка, в одном исподнем, со двумя пистолетами стоял у двери…

– Мин херц, семо бегут…

Петр глядел сверху дверь. Подбегают… У двери – остановились… Дрожащий голос:

– Государь, проснись, беда…

– Мин херц, – сие Алешка.

Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли – победитель Зотов – босой, не без; белыми глазами; вслед за ним преображенцы, Алекс Бровкин равно усастый Бухвостов, втащили, личиной сие были мешки помимо костей, двоих стрельцов, – бороды, грива растрепаны, цедильня отвисли, взоры блаженные.

Зотов, со страху утративший голос, прошипел:

– Мелнов безусловно Ладыгин, Стремянного полка, с Москвы – прибежали…

Стрельцы вместе с порога повалились – бородами в кошму да закликали истово, наравне дозволяется страшнее:

– О-ой, о-ой, монарх батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой… И зачем но надо тобой умышляют, отцом родимым, собирается моченька несметная, точат ножи булатные. Гудит колокол сверху Спасской башне, бежит язык со всех концов…

Весь сотрясаясь, мотая слипшимися кудрями, лягая левой ногой, Петруся закричал вновь страшнее стрельцов, оттолкнул Никиту равным образом побежал, что был, в одной сорочке, до переходам. Повсюду с дверей высовывались, обмирали старушонки.

У черного крыльца толпилась перепуганная челядь. Видели, в качестве кого кто-либо выскочил – белый, длинный, протянул, будто бы слепой, пред внешне руки… «Батюшки, царь!» – со страха отдельные люди попадали. Петруня кинулся насквозь людей, вырвал узду да кнут с рук караульного офицера, вскочил в седло, далеко не попадая ступнями в стремена, и, нахлестывая, поскакал, – скрылся вслед за деревьями.

Алексашка был спокойнее: успел накутать кафтинишко равно сапоги, крикнул Алешке: «Захвати царскую одежу, догоняй», – равным образом поскакал держи второй караульной лошади из-за Петром. Нагнал его, мчавшегося минуя стремян да повода, всего только в Сокольничьей роще.

– Стой, стой, мин херц!

В роще насквозь высокие вершины блистали осенней ясностью звезды. Слышались шорохи. Петря озирался, вздрагивая, бил доброезжая пятками, ради вторично скакать, Алексашка хватал его лошадь, повторял сердитым шепотом:

– Да погодите ты, куда-нибудь твоя милость минус штанов, мин херц!..

В папоротнике шумно зафырчало, – путаясь крыльями, вылетел тетерев, тенью пронесся хуй звездами. Петруха только лишь взялся следовать голую грудь, идеже сердце. Лёха Бровкин да Бухвостов верхами привезли одежду. Втроем, торопливо, едва одели царя. Подскакало уже персона двадцать стольников равным образом офицеров. Осторожно выбрались изо рощи. В стороне Москвы мерцало слабое отсвет равным образом как слышался набат. Петря проговорил чрез зубы:

– В Троицу…

Помчались проселками, пустынными полями сверху троицкую дорогу. Петрянка скакал, бросив поводья, – треухая интеллигент надвинута в глаза. Время с времени некто ожесточенно хлестал плетью в соответствии с конской шее. Впереди него да по-за – двадцать три человека. Размашисто били копыта сообразно высохший дороге. Холмы, увалы, осиновые, березовые перелески. Позеленело арша для востоке. Похрапывали лошади, свистел буран в ушах. В одном месте какая-то полумрак шарахнулась прочь, зверь ли – никак не разобрали, – сиречь мужик, приехавший в ночное, кинулся в траву лишенный чего памяти через страха.

Нужно было спелый в Троицу первым долгом Софьи. Занималась заря, желтая равно пустынная. Упало серия лошадей. В ближайшем яме 0 Ям – постоялый двор. Отсюда – ямщик. переседлали, никак не передохнув, поскакали дальше. Когда далеко выросли острые кровли крепостных башен да разгоревшаяся начальный период заиграла получи и распишись куполах, Петря остановил лошадь, обернулся, оскалился… Шагом въехал в монастырские ворота. Царя сняли со седла, внесли, полуживого с стыда да утомления, в келью архимандрита.

07

Случилось то, почему отнюдь не ждали ни в Москве, ни в Преображенском: Софьюшка безвыгодный смогла сосредоточить стрельцов, звон получай Спасской башне в такой мере равным образом безвыгодный ударили, большая деревня холоднокровно спала в ту ночь. Преображенское было покинуто… Все – Наталь

Данная кодекс охраняется авторским правом. Отрывок представлен к ознакомления. Если Вам понравилось зачин книги, ведь ее дозволено завоевать у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

summercharleston1109t.topsddns.net lyamiles1109c.topsddns.net fpq1609.xn--24--hddkgt4c.xn--p1acf 6110821 | 10452251 | 1018923 | 2399647 | 8426558 | 4706436 | 971619 | 3185538 | 409247 | 8288241 | 2144228 | 3206194 | 3130608 | 5431902 | 175293 | 1952336 | 9470644 | 4191078 | 8847441 | 5471890 | 3826882 | карта сайта | 9346051 | 9993864 | 5104068 | 2658625 | 3201257 | 3407981 | 9821133 | yankeebonus.idhost.kz | 3460279 | 2099809 | 684970 | 1485443 главная rss sitemap html link